Просил меня опять не ошибиться
И без простой надежды на успех
Я однозначно для себя решила,
Что буду лучше вспоминать свой грех,
Чем счастье, что когда-то упустила.
Эти строки родились сами собой, сейчас, в пятом часу утра. Зина так и не уснула этой ночью. Должна была, обязательно должна, ведь она почти не спала и прошлую ночь, но у нее никак не получалось. Мурашки покрывали руки, тянувшиеся к записной книжке. Видимо, гормоны всем букетом ударили ей в голову и не выпускали из своих клешней, держа в заложницах.
Перечитав еще раз стихотворение, которое только что родилось на листке блокнота, Зина споткнулась на слове грех. Почему она это написала? Стихи ее научил писать дед, и не для того, чтоб стать поэтом тысячелетия, а для того, чтоб уметь выстраивать в голове мысли в правильном порядке.
«Когда ты будешь подбирать рифмы, – наставлял дед, – пытаться вложить смысл происходящего в небольшой размер строки, одновременно убирая все лишнее, вот тогда тебе будет легче понять ситуацию».
И это работало. Когда мысли путались и вперед выходили эмоции, Зинаида Звягинцева, как молодая институтка садилась за блокнот. Обычно на последней рифме приходило облегчение и ясность ума, но сейчас как заноза тихонько зудело слово «грех».
Тот, кто был причиной возникновения этого слова, тихонько застонал во сне и перевернулся на другой бок, и Зина отчетливо поняла – слово появилось из-за ее неуверенности в нем. Нет, она уже четко чувствовала в душе щемящее ощущение влюблённости и полностью отдавала себе отчет в том, что по уши влюбилась в этого голубоглазого мужчину. Дело не в ней, дело в нем. Зинаида не была уверена в этом человеке и в душе даже ругала себя, что так быстро доверилась ему.
– Ну а как по-другому, – вслух сказала она, разрезая тишину комнаты. – Если не верить человеку, которого любишь, то как тогда вообще можно любить?
Ей, конечно, хотелось, чтоб он открыл глаза и ответил, что все отлично и ему можно доверять, но Владимир не шелохнулся. Видимо после их первой ночи его сон был чересчур глубоким.
Тогда она вновь взяла блокнот и начала рисовать уже знакомые ей узоры.
Вчера вечером Тихомир Федорович и Станислава принесли две очень занимательные новости, которые пока не укладывались в общую картину, но это просто потому, что еще не понятно, каким боком необходимо приложить данные детали к их ситуации.
Когда Зина разрешила им говорить при Владимире, они еще некоторое время посомневались, но привыкнув доверять шефу, начали докладывать. Первой начала Станислава и не потому, что девочек надо пропускать вперед, а потому, что было видно, как ей натерпелось.
– Я сегодня такое услышала! – выпалила она, и глаза ее горели. У Зины даже промелькнула мысль о том, как же важно для человека любимое дело. Оно может вернуть его к жизни из самой тяжелой депрессии. – В общем, Максим ходит злой как собака, ни с кем говорить не хочет.
– Знаю, я пыталась с ним поговорить, – кивнула Зина. – Он припугнул меня, что звонил в министерство, и о нас там не знают, а потому очень хотел рассказать о нас полиции. Пришлось напомнить ему о капле и о том, что в эту игру можно играть вдвоем.
На слове «капля», Зина взглянула на Владимира, который молча сидел в кресле, но не заметила никакой реакции.
– Я тоже решила с ним поговорить, но он вышел от следователя еще злее, даже дверью хлопнул так, что стены у сферы ресторана задрожали, и я не рискнула к нему подойти. Да и он пошел не в свой номер, а к морю. Думаю, подожду его у сферы, он прогуляется, остынет, и я с ним заговорю. Пока ждала, читала новости, что переслал Эндрю, там тоже, кстати, много интересного, но так как он писал в общую группу, то не буду тебе пересказывать, ты уже все знаешь.
Зина покраснела, потому как даже не открывала переписку в группе и не была в курсе, но признаться в этом ей было стыдно, поэтому она лишь кивнула.
– Ну так вот, стою, облокотившись, читаю и роняю телефон, прям туда, в кусты под дорожку. Естественно, нашла техническую лестницу и пошла вниз. Уже хотела подниматься обратно, как слышу окрик. Женский голос почти в приказном тоне требует:
– Максим остановитесь, сейчас же.
Сначала я обрадовалась, что этот гулена пришел, и решила быстрее подниматься обратно на дорожку, но потом он ответил своей визави, и мне очень захотелось пошпионить.
– Знакомая ситуация, – улыбнулся своей роскошной улыбкой Владимир. – Я тоже так подслушал Анну и Евгения, правда я, в отличие от вас, специально. Давно хотел так сделать. Эти воздушные дорожки на железных сваях просто созданы для этого, так и манят кого-то подслушать.
– Продолжай, Стася, – сказала Зина, жестом показав Владимиру, чтоб он не лез в разговор.
– Он девушке очень грубо ответил, да пошла ты. Вот именно на этой фразе мне захотелось послушать дальше, потому что это была не знакомая ему Мила. Это была Алина Николаевна, ваша помощница, по сути, чужой человек, с которым нормальный мужчина, каким я считала Максима, не стал бы так разговаривать, – продолжила рассказ Стася и вновь посмотрела с осторожностью на Владимира.
– Она очень странная девушка, – подтвердил он, одновременно анализируя Зинкин взгляд, видимо, решая, может он сейчас сказать что-то еще или нет.
– Она требовала, чтоб он им что-то отдал, мол, они выполнили свою часть сделки, а тот ей кричал, прям кричал с матами, каких я и не знаю, что они, именно они, вроде как, Алина Николаевна выступала от чьего-то имени, мол они убили Бориса, а такого договора не было.
– Чем все закончилось? – спросила Зина.
– Этот Максим плюнул в Алину Николаевну, так смачно и театрально, что я даже оглянулась, нет ли на дорожке кого-то еще. Он словно бы играл на публику.
– И что? – спросила нетерпеливо Зина. Она не любила, когда рассказ разбавляли своими ощущениями и выводами. Ей казалось, что от этого теряются факты, которые, возможно, расшифровали неправильно.
– И все, – развела руками Стася. – Он плюнул и ушел к себе.
– Может, она начала сразу кому-то звонить? – предположила нетерпеливо Зина.
– Неа, – разочаровала ее Стася, – просто удалилась, и я к Максиму уже не пошла. Побоялась его агрессии, а Алину почему-то стало очень жалко.
– Полностью согласен, – вновь вступил в разговор Владимир. – Иногда, когда в тебя плюют, это даже обиднее, чем кидаются камнями.
– Откуда такие познания? – усмехнулась Зина.
– Долгий и непростой жизненный путь, – вздохнул он и замолчал.
– Получается, Максим договорился, что отдаст каплю Алине Николаевне за какую-то услугу. Алина Николаевна, в свою очередь, считает, что их сторона условия выполнила, а Максим не согласен и обвиняет их в убийстве Бориса. Из этого можно пока сделать только один однозначный вывод: капля у Максима, а вот с убийством сложнее.
– Давайте теперь расскажу новости я, – предложил Тихомир Федорович, – они у меня как раз про убийство. Кстати, Марина Васильевна оказалась чудесная, душевная женщина, я ей читал Пушкина и Блока, рассказывал, как виделся с ними, ну, я имею ввиду, с их фантомами, а она мне рассказывала о своей работе.
Тихомир Федорович говорил радостно и воодушевленно, оттого не заметил, как Зина и Владимир переглянусь и хитро улыбнулись друг другу, стараясь не рассмеяться. Ей нравилось это, нравилось, что они одновременно встретились взглядом. Что им захотелось посмотреть друг на друга именно в момент, когда их что-то позабавило. Ведь она знала, что это правило работает без исключений – тот человек, на которого ты смотришь, когда смеешься, тебе очень дорог. Так повелось, что человек во время смеха смотрит на дорогую для себя душу.
– Так вот что скажу, – Тихомир Федорович поправил свои широкие подтяжки и продолжил: – Бориса Бортко убили, это факт. Веревка, привязанная к фонарю и которая якобы порвалась, когда наш висельник сам пытался повеситься – это фикция. Во-первых, веревку разрезали, но Марина Васильевна очень восхищалась этим разрезом, он был очень похож на разрыв, если бы не ее профессионализм, на котором она собаку съела, это могли и не заметить.
– Страшная женщина, – не удержалась Станислава. – Не удивлюсь, если она для этого и правда съела какое-нибудь несчастное животное.
– А во-вторых, – продолжил Тихомир Федорович, немного обидевшись на Станиславу за свою протеже, – потому что узел, что был привязан к перекладине фонарного столба, не был затянут. Ну вот представьте: вы завязываете узел, но если к нему вы подвесите груз, то от тяжести он затянется сильнее. Так вот, тот узел, что был привязан к фонарю, не знал никакой нагрузки. Видимо, так убийца хотел преподнести нам, что было совершенно самоубийство, но, как говорит Марина Васильевна, у нее еще никто не проскакивал.
– В смысле? – не поняла Зина.
– Это анекдот такой, – смутился Тихомир Федорович. – Столкнулись на перекрёстке новичок на легковом автомобиле и матерый шофер на КАМАЗе. У новичка спрашивают, как все случилось. Он и отвечает, мол, так и так, первый год за рулем, мигал желтый, думал, что проскочу. А его оппонент на КАМАЗе хмыкает и говорит: «А я двадцать лет за рулем, у меня еще никто не проскакивал».
Рассказав смешную, по его мнению, историю, Тихомир Федорович захихикал, но не получив должной реакции от аудитории, перестал смеяться и продолжил:
– Умер Борис Бортко от асфиксии, но при этом его… – Тихомир Федорович не знал, как сказать и попытался подобрать слово, но не нашел и произнес неуверенно: – Его пытали.
– Пытали? – в один голос спросили Зина и Владимир и, поняв это, опять переглянулись и улыбнулись друг другу.
– Пытали или что-то типа того. Кости у жертвы все переломаны, как если бы его несколько раз сбрасывали со второго этажа. Повторюсь, не раз. Представьте, человек падает один раз и приземляется на одну сторону, или на ноги, или на руки, или на голову, но он не может упасть сразу на все свои конечности, так что Марина Васильевна предполага