[68] Вскоре мы достигли массивного нагромождения камней, очевидно, остатков древнего храма, занимавшего по меньшей мере четыре акра земли: здесь было множество дворов, один внутри другого, наподобие китайских шаров из слоновой кости; отделялись дворы друг от друга огромными колоннами. Любопытно отметить форму этих колонн, не похожих ни на какие другие: в середине они были уже, а вверху и внизу шире. Сначала мы полагали, что они являются обобщенными изображениями женского тела — излюбленная тема древних зодчих, к какой бы религии они ни принадлежали. На другой день, однако, поднимаясь по склону горы, мы увидели множество величественных пальм точно такой же формы, и я не сомневаюсь, что первый создатель этих колонн почерпнул свое вдохновение из плавных изгибов этих пальм, точнее, их прародительниц, которые восемь или десять тысяч лет назад, как и сейчас, украшали склоны горы, тогда еще берега вулканического озера.
Перед огромным храмом, почти не уступающим по размерам фиванскому Карнаку, с большими колоннами, которые достигали восемнадцати-двадцати футов в основании и семидесяти футов высоты, наша немногочисленная процессия остановилась, и Айша сошла с паланкина.
— Здесь было место, Калликрат, — сказала она подбежавшему, чтобы ей помочь, Лео, — где можно остановиться на ночлег. Две тысячи лет назад ты, я, и эта змея египтянка побывали в этом месте, но с тех пор ни я, ни кто-либо другой ни разу не заходили сюда; возможно, оно обвалилось. — И, сопровождаемая нами, она прошла по длинному пролету разбитых, обвалившихся ступеней во внешний двор и осмотрелась в полутьме. После короткого раздумья она прошла несколько шагов вдоль стены слева и остановилась.
— Да, это то самое место, — сказала она, знаком подзывая двоих немых, нагруженных провизией и нашими вещами. Один из них вышел вперед, достал светильник и зажег его от своей жаровни (в своих путешествиях амахаггеры почти всегда носили с собой легкие небольшие жаровни с тлеющими углями). Жаровня снабжалась трутом из измельченных остатков мумий с добавлением какой-то горючей жидкости. Если пропорция выдерживалась точно, эта омерзительная смесь тлела часами.[69] Как только светильник разгорелся, мы все вошли в дверной проем и оказались в комнате, выдолбленной в толще стены; здесь стоял массивный стол, из чего я заключил, что эта комната использовалась как жилая, возможно, это была келья для привратника храма.
Приведя комнату, насколько это позволяли обстоятельства и темнота, в порядок, мы — я говорю о Лео, Джобе и себе — перекусили холодным мясом; Айша же, как я уже имел случай сказать, не притрагивалась ни к чему, кроме фруктов, лепешек и воды.
Пока мы ужинали, над горами поднялась полная луна, и ее серебряный свет заструился через дверной проем в комнату.
— Догадываешься ли ты, почему я привела вас сегодня именно сюда, мой Холли? — спросила Айша. Подперев голову рукой, она наблюдала, как царица ночи восходит над торжественными колоннами храма. — Я привела вас сюда… Ну, не странно ли, Калликрат, что ты лежишь сейчас как раз на том самом месте, где покоилось твое мертвое тело, когда мы несли тебя в пещеры Кора? Все это ожило в моей памяти. Ужасное зрелище — я словно вижу его воочию. — И она вздрогнула.
Лео вскочил и поспешно пересел на другое место. Воспоминания, такие трогательные для самой Айши, были ему явно не по душе.
— Я привела вас сюда, — продолжала Айша, — чтобы вы могли полюбоваться редчайшей по красоте картиной — развалинами Кора в сиянии полной луны. Когда вы поужинаете — я хотела бы научить тебя, Калликрат, довольствоваться лишь фруктами, но это придет само собой после огненной купели, я тоже когда-то ела мясо, как хищный зверь. Итак, когда вы поужинаете, мы пойдем погулять, и я покажу вам этот храм и его божество, которому поклонялись жители Кора.
Разумеется, мы сразу поднялись и вышли. И снова мое перо изменяет мне. Даже если бы я знал все измерения и особенности разбивки храмовых дворов, я не решился бы утомлять внимание читателей их бесконечным перечислением; я не знаю, как описать величественные руины, что мы видели, — это едва ли не свыше сил человеческих. Сумрачный двор за двором, ряд за рядом могучих колонн — многие из них (особенно портальные) все в резьбе от подножия до капители, пустой зал за залом, более красноречивые для воображения, чем любая многолюдная улица. И везде — могильная тишина, ощущение полного одиночества, задумчивый дух минувшего. Как все это прекрасно и как гнетуще! Мы боялись громко говорить. Сама Айша стояла с непривычно оробевшим видом среди развалин столь древних, что по сравнению с ними ее возраст казался совершенно незначительным; мы же переговаривались шепотом: его тихие отголоски плыли от колонны к колонне, пока не тонули в спокойной тишине. Ярко сияла луна, озаряя колонны, дворы и обвалившуюся кое-где крепостную стену, скрывая своей серебристой завесой все следы разрушения и придавая еще большее великолепие седому величию всех этих руин. Трудно представить себе что-либо более прекрасное, чем это древнее святилище в лучах полной луны. Сколько тысячелетий мертвое небесное око и простершийся внизу мертвый город смотрят по ночам друг на друга и в полном уединении рассказывают друг другу о прошлой жизни и славе! А лунный свет все струился и струился; по траве, будто призраки древних жрецов, блуждающих вокруг святилища, скользили спокойные тени; эти тени становились все длиннее и длиннее, красота и величие этой картины, вездесущее присутствие Смерти глубоко волновали наши сердца, их безмолвие громче, чем победные клики огромного войска, говорило о царственной пышности минувшего, поглощенного могилой и безвозвратно канувшего в забвение.
— Пойдем, — сказала Айша после того, как мы вдосталь полюбовались этим зрелищем. — Я покажу вам истинное чудо, прекраснейший каменный цветок, если, конечно, он уцелел и продолжает бросать вызов Времени, разжигая в людских сердцах стремление познать то, что скрыто завесой Неведомого. — И не дожидаясь ответа, она повела нас через обнесенные колоннами дворы в самое сердце святыни.
И там в небольшом, ярдов пятьдесят на пятьдесят, внутреннем дворе мы увидели, может быть, самое великое аллегорическое творение искусства из всех, созданных гением человечества. В самом центре на квадратном каменном постаменте покоился огромный, темного цвета каменный шар около сорока футов в поперечнике, на этом шаре, в мягкой лепке из лунных лучей и теней, высилась колоссальная крылатая фигура, красоты столь неотразимой и божественной, что от первого же взгляда на нее у меня перехватило дух, а сердце перестало биться.
Статуя была высечена из мрамора, даже по прошествии стольких веков не утратившего своей изначальной чистоты и белизны; высота ее составляла чуть менее двадцати футов. Изображала она удивительно красивую и пропорционально сложенную женщину; большие размеры, казалось, только способствовали наиболее полному выявлению ее глубоко человечной, духовно-возвышенной красоты. Она слегка наклонялась вперед и, полураскрыв крылья, удерживала равновесие на шаре. Руки у нее были вытянуты, как будто она собиралась обнять нежно любимого человека; вся поза выражала трепетную мольбу. На ее необыкновенно стройной и грациозной фигуре не было никаких одеяний, поэтому вызывало особое удивление то, что ее голова была повязана покрывалом, сквозь которое смутно проступали черты ее лица. Один из концов покрывала спадал на левую грудь, другой — поломанный — как бы реял по воздуху.
— Чье это изображение? — спросил я, как только смог наконец оторвать глаза от статуи.
— Неужто ты не можешь угадать, о Холли? — сказала Айша. — На что же тебе дана сила воображения? Это Истина, стоящая на земном шаре и призывающая своих детей совлечь с ее лица покрывало. На пьедестале есть надпись. Она, несомненно, заимствована из священного писания обитателей Кора. — Она подвела нас к постаменту, где еще сохранилась надпись, сделанная похожими на китайские иероглифы знаками, местами полустертыми, но все еще отчетливо заметными, по крайней мере для Айши. Вот ее перевод:
Неужто же нет человека, который сумеет обнажить мой прекрасный лик? Я буду принадлежать тому, кто совлечет с меня покрывало; я подарю ему мир и спокойствие и двух прекрасных детей: Знание и Добролюбие.
И ответил некий голос: «Бессчетны сонмища тех, кто желает тобой владеть. Но ты девственница, и пребудешь ею до скончания времен. Ни один человек, рожденный смертной женщиной, не останется в живых, если совлечет с тебя покрывало, о Истина! Это дано только Смерти!»
Истина протянула руки и возрыдала, ибо ищущие так и не смогут ее найти, узреть ее лик.
— Как видишь, — сказала Айша, когда кончила переводить надпись, — народ древнего Кора поклонялся богине Истины; в ее честь он возводил святилища, ее он искал, хотя и понимал всю тщету этих поисков.
Окидывая прощальным взглядом это аллегорическое творение искусства, я восхищался его чистотой и совершенством; казалось, в этой мраморной темнице заключен лучезарный живой дух, вселяющий в людей самые возвышенные благородные мысли. Никогда, пока я жив, не забуду это поэтическое видение красоты, воплощенное в камне; сожалею только, что не могу достойно его описать.
Мы повернулись и через обширные, залитые луной дворы направились в ту сторону, откуда пришли. Этой статуи я больше никогда не видел, что особенно огорчительно, так как на большом каменном шаре, символическом изображении мира, можно было смутно различить какие-то линии; возможно, при свете дня мы увидели бы карту вселенной, как ее представляли себе обитатели Кора. Во всяком случае, изображение земли в виде шара, свидетельствует о том, что эти древние поклонники Истины уже обладали элементарными научными знаниями.
Над бездной
На другой день глухонемые слуги разбудили нас еще до рассвета; и к тому времени, когда мы протерли глаза, наскоро умылись в родниковой воде, которая все еще заполняла остатки мраморного бассейна в центре большого северного прямоугольного двора, Айша уже стояла возле паланкина, готовая продолжать путь, в то время как старый Биллали и два носильщика собирали наши вещи. Она как обычно закуталась в покрывало (уж не заимствовала ли она, кстати сказать, эту мысль у неизвестного создателя мраморной Истины?). Я заметил, однако, что у нее необычно подавленный вид — ничего похожего на обычную жизнерадостность и гордую осанку, которая выделила бы ее среди многих тысяч женщин того же роста и сложения, будь даже они все в покрывалах. При нашем приближении она подняла опущенную голову и приветствовала нас. Лео спросил у нее, как она почивала.