Заслышав речь Кристины, маркиз извлек из потайного кармана несколько писем и протянул их Кристине вместе с небольшой связкой ключей, которые он выхватил так порывисто, что вместе с ними из кармана вылетели и рассыпались по полу мелкие серебряные монеты. Он вновь направился к Кристине, и она хлыстиком из черного дерева дала знак своим людям, и они отошли к одному из высоких окон галереи. Я же отдалился от них настолько, чтобы не слышать разговора. Кристина и маркиз беседовали почти час, после чего она махнула хлыстиком, и люди со шпагами вернулись к Мональдески, а Кристина приблизилась к месту, где стоял я.
– Отец, – решительно сказала она чистым и звучным голосом, – мне нет нужды больше оставаться здесь. Оставляю этого человека, – указала она на маркиза, – на ваше попечение. Сделайте все возможное для спасения его души. Он не сумел оправдаться, и я приговорила его к смерти.
Вряд ли я испугался бы сильнее, услышав свой приговор. Маркиз же при этих словах бросился ей в ноги. Я преклонил колена рядом с ним и умолял простить его или, по крайней мере, назначить ему более мягкую кару.
– Я сказала свое слово, – отвечала она, обращаясь только ко мне, – и нет на земле силы, которая могла бы заставить меня взять его обратно. Множество людей было живьем колесовано за провинности несравнимо меньшие, чем преступление, совершенное против меня этим предателем. Я доверяла ему как брату; он самым бесчестным образом обманул мое доверие; я воспользовалась своим правом королевы лишить жизни предателя. Не говорите мне больше ни слова. Повторяю вам, он должен умереть.
С этими словами королева покинула галерею, оставив меня с Мональдески и тремя палачами, ожидавшими своего часа.
Несчастный опустился передо мной на колени и умолял последовать за королевой и еще раз попытаться вымолить для него прощение. Не успел я ответить ни слова, трое придворных окружили его, приставив к его телу острия шпаг, пока, однако, не причиняя ему вреда и сердито советуя ему исповедаться у меня и не тратить зря время. Я со слезами на глазах молил их подождать как можно дольше, чтобы дать королеве время для раздумий, которые, возможно, позволят ей изменить свое решение. Мне удалось уговорить капитана гвардейцев, и он оставил нас, чтобы побеседовать с королевой и увериться, не переменились ли ее намерения. Очень скоро он вернулся, качая головой.
– Вам не на что надеяться, – сказал он, обращаясь к Мональдески. – Примиритесь с небом. Готовьтесь к смерти!
– Подите к королеве! – вскричал маркиз, упав передо мною на колени и умоляюще сложив руки. – Подите к королеве сами, сделайте еще попытку спасти меня! О, отец мой, отец мой, осмельтесь еще раз, попробуйте умолить ее, прежде чем оставите меня умирать!
– Вы дождетесь моего возвращения? – спросил я придворных.
Они ответили согласием и опустили оружие.
Я застал королеву в ее комнате одну. В ее лице и поведении не было и следа волнения. Все, что бы я ни говорил, не производило на нее ни малейшего впечатления. Я заклинал ее всем, что религия считает самым святым, призывая вспомнить, что благороднейшая привилегия властителя – являть милосердие, что первейший долг христианина – это долг прощать. Мои увещевания не трогали ее. Видя, что она остается непреклонной, я осмелился, на свой страх и риск, напомнить ей, что она живет не в своем Шведском королевстве, а у короля Франции, гостит в одном из его собственных дворцов; я без обиняков спросил ее, считается ли она с возможными последствиями своего приказа убить одного из придворных в стенах Фонтенбло без предварительного процесса или какого-то официального извещения о совершенном им преступлении. Она отвечала мне холодно, что достаточно ее собственного знания о непростительной вине Мональдески, что она ни в коей мере не зависит от французского короля и властна в собственных действиях в любое время и в любом месте, что она не отвечает ни перед кем, кроме Бога, за свое обращение с подданными и слугами, распоряжаться жизнью и свободой которых ей позволяют ее монаршие права, и отказаться от них ее не заставят никакие доводы.
Испуганный гневом Кристины, я все же продолжал убеждать ее. Она скоро прервала меня, знаком приказав уйти; в этот момент, мне показалось, выражение ее лица чуть изменилось; возможно, она была бы не против какой-то отсрочки, если бы не боялась показаться нерешительной и не опасалась, что Мональдески ускользнет от нее. Я попытался, прежде чем уйти, воспользоваться ее желанием смягчиться, которое, на мой взгляд, появилось у нее; но она гневно повторила жест, прогонявший меня, не дав мне произнести и нескольких слов, и с тяжелым сердцем я покорился неизбежности и покинул королевские покои.
Вернувшись в галерею, я застал троих придворных, с опущенными вниз шпагами окружавших маркиза, точно в тех позах, как я оставил их.
– Он помилован или приговорен? – спросили они, когда я вошел.
Можно было не говорить ничего, ответ ясно читался на моем лице. Маркиз глухо застонал, но не произнес ни слова. Я сел на табурет, поманил его рукою и попросил, терзаясь горем и ужасом, чтобы он подумал о покаянии и приготовился к уходу в мир иной. Он начал свою исповедь, преклонив колена у моих ног и опустив голову на мои колени. Через некоторое время он вдруг вскочил с криком отчаяния. Мне удалось успокоить его и вновь обратить его помыслы к Богу. Он продолжал свою исповедь, переходя с французского на итальянский, пытаясь полнее выразить владевшие им волнение и муку.
Когда исповедь подходила к концу, в галерее появился духовник королевы. Не дожидаясь отпущения грехов, несчастный маркиз кинулся к нему и, продолжая отчаянно цепляться за жизнь, умолял его просить королеву о помиловании. Они беседовали вполголоса, держа друг друга за руки. Когда разговор был окончен, священник удалился, взяв с собою капитана гвардейцев, возглавлявшего тех, кому предстояло привести в исполнение ужасный замысел королевы. После недолгого отсутствия капитан вернулся один.
– Получайте отпущение грехов, – коротко сказал он маркизу, – и готовьтесь умереть.
Произнеся эти слова, он схватил Мональдески, прижал его спиною к стене в конце галереи, как раз под изображением Saint Germain[34], и не успел я вмешаться, не успел даже повернуться, примерился шпагой в правый бок маркиза. Мональдески схватился рукою за клинок, порезав при этом три пальца. Тут острие шпаги коснулось его тела и скользнуло по нему. Гвардеец воскликнул:
– У него под одеждой доспех! – и полоснул Мональдески по лицу.
Раненый обернулся ко мне и крикнул во весь голос:
– Отец мой! Отец!
Я тут же бросился к маркизу, а ранивший его гвардеец отступил на несколько шагов и дал знак своим подручным отойти. Маркиз, упав на одно колено, попросил прощения у Господа и прошептал несколько последних слов мне на ухо. Я дал ему отпущение грехов, сказал, что он мученической смертью искупает свои грехи, и просил его простить своим палачам. Выслушав мои слова, маркиз распростерся по полу, и, когда он упал, один из палачей, тот, что до сих пор не принимал участия в казни, ударил его по голове.
Маркиз лежал ничком, затем приподнялся и знаком попросил своих палачей убить его сразу, ударом в шею. Тот, кто только что нанес ему удар, повиновался и два-три раза ударил его клинком по шее, при этом, однако, не поранив его сколько-нибудь серьезно, поскольку у маркиза под одеждой и вправду была надета кольчужная рубаха из металлических колец и пластин, весившая больше девяти фунтов. Ее высокий ворот, вшитый в воротник, надежно защищал шею от неожиданного удара шпагой.
Видя это, я подошел ближе, дабы помочь маркизу укрепиться и терпеливо сносить страдания во имя искупления грехов. Пока я говорил, главный палач приблизился и спросил, не думаю ли я, что пришла пора нанести Мональдески последний удар. Я резко оттолкнул его и сказал, что я в таких делах не советчик, а была бы моя воля отдавать приказания, они послужили бы спасению жизни маркиза, а не приближению его смерти. Выслушав мои слова, он попросил прощения и признал, что не должен был говорить со мной на эту тему.
Едва он кончил извиняться, двери галереи открылись. Несчастный маркиз, заслышав их звук, приподнялся с пола и, увидев, что вошел духовник королевы, с трудом пополз по галерее, хватаясь за гобелены, висевшие на стенах, пока не оказался у ног священника. Он прошептал несколько покаянных слов духовнику Кристины, который, испросив прежде моего разрешения, дал ему отпущение грехов и вернулся в покои королевы.
Как только двери за ним закрылись, придворный, наносивший маркизу удары в шею, ловко вонзил длинный узкий клинок ему в горло, как раз над воротом кольчуги. Мональдески упал на правый бок и не произнес больше ни слова. В течение четверти часа маркиз еще дышал, а я молился около него и поддерживал как мог. Когда кровь из последней раны перестала сочиться, жизнь оставила его. Было без четверти четыре. Смертные муки несчастного страдальца длились, начиная с произнесения королевой приговора, почти три часа.
Я прочел De Profundis[35] над его телом. Пока я молился, придворные вложили шпаги в ножны, а капитан обшарил карманы маркиза. Не обнаружив там ничего, кроме молитвенника и маленького кинжала, он махнул рукой своим подручным, и они все молча двинулись к дверям и вышли, оставив меня наедине с покойником.
Спустя несколько минут я последовал за ними, чтобы сообщить о смерти маркиза королеве. Мне показалось, что с лица ее сбежала краска, пока я говорил, но холодные глаза не смягчились, а голос оставался таким же ровным и твердым, каким помнился мне при нашей встрече сегодня в галерее. Она говорила мало, лишь произнесла:
– Он мертв, и он заслужил смерть! – Затем, обращаясь ко мне, добавила: – Отец, я оставляю на ваше попечение его похороны, я же позабочусь о том, чтобы заказать достаточно молитв за упокой его души.
Я приказал положить тело в гроб, затем велел отнести гроб на двуколку в церковном дворе, так как тело было довольно тяжелым, а дороги развезло из-за мелкого, непрерывно сеявшего дождя. В понедельник, двенадцатого ноября, без четверти шесть вечера маркиз был похоронен в приходской церкви Авона, неподалеку от святого источника. На следующий день королева переслала с двумя слугами сотню л