Вдруг один из стоявших у постели произнес:
– A где же незнакомец, который приехал вчера?
A кто-то другой на цыпочках двинулся к его комнате. Незнакомец исчез. Постель его оказалась нетронутой. Нетрудно было догадаться, кто виновник злодеяния.
Тем временем пожилую даму, обессилевшую, совершенно неподвижную, удалось ввести в дом, белокурую молодую девушку тоже. Кондуктор потихоньку сказал мне, что понимает, какое случилось страшное несчастье, поистине страшное. Он преисполнен сочувствия к старой даме, но у него свои обязанности, и он должен ехать без промедления. С этой минуты он к моим услугам.
Спускаясь по лестнице, мы увидели, что двор мгновенно заполнился народом; там собралось множество людей в синих куртках, толковавших между собою и делившихся друг с другом догадками; по их словам выходило, что с минуты на минуту здесь появятся жандармы. Ле Беф с помощниками уже обыскивали округу. С тяжелым чувством я поднялся в дилижанс, думая о том, что за несчастье и ужас внезапно обрушились на этот мирный дом. Кучер нетерпеливо ждал нас; он с трудом сдерживал четырех рвущихся животных. Гравий так и летел из-под их копыт. Дверь захлопнулась, кондуктор забрался на свое место, прозвучал рожок, вновь раздался треск, громыхание, и большой дилижанс тронулся. Добравшись до вершины холма, мы встретили шестерых рослых мужчин в треуголках и сапогах, со снежно-белой портупеей – жандармов, за которыми было послано, державших путь в старую гостиницу «Желтый тигр».
…Сколько же лет прошло, прежде чем я снова очутился на этой дороге, среди живописных тропинок и пейзажей прекрасной Франции, как ее именуют ее сыны и дочери? Думаю, около четырех. В этот раз я странствовал по стране как истый цыган, выискивал небольшие и тихие старинные города вдалеке от больших дорог, не наводненные путешественниками, где множество прелестных уголков, где в обветшалых нишах стоят облупившиеся статуи, где можно обнаружить редкой красоты фонтан или нечто подобное, где одежды и обычаи горожан просты и отличаются местным колоритом. Я частенько вспоминал покойного мистера Стерна и его чувствительное сердце и в своих путешествиях во многом следовал легкой, беспечной манере известного сентименталиста.
Однажды вечером, после трех-четырехдневного путешествия, я очутился в старинном городке с замечательными образчиками архитектуры, носившем название Монсо. Я сидел у раскрытого окна и смотрел на улицу. Я поселился в меблированных комнатах над небольшой винной лавочкой, заплатив смехотворно мало. Надо мной возносился чудесный фронтон и простирались скаты черепичной крыши с маленькой башенкой и флюгером, излюбленным местом галочьих сборищ. Огромные брусья, превосходно выкрашенные, пересекались под моим окном с узорчатой решеткой, а ниже находился дверной проем с изукрашенной резьбой аркой и столбиками, достойными любой старой церкви. На углу дома, как раз на высоте моего окна, располагалась ниша, или место отдохновения некоей славной святой, которая когда-то была щедро украшена позолотой и богато раскрашена, а сейчас стояла такая же тусклая и серая, как каменный навес над нею. Как я заметил, минуя ее, прохожие почтительно снимали шляпу, что неудивительно, ведь она была покровительницей и защитницей города.
Дневные труды закончились, настал субботний вечер. Поэтому на углу улицы, рядом со статуей святой, собрались на досуге местные мудрецы, чтобы свежим вечером потолковать о ярмарке или о ближайшем празднестве. Почти касаясь их, проходили мимо от источника Марии и Викторины в ярких платьях и кокетливых чепчиках, с крестиками на шее. Вот прошел высокий мужчина в черном, без шляпы, поддерживавший одной рукой подол одежды, – короче говоря, кюре – и остановился на минутку поговорить с мудрецами. Его сегодняшняя работа в церкви (исповеди и прочее) была окончена, и он спешил в стоявший неподалеку presbytère[24]. «Отличное собрание, – сказал я себе. – Не хуже, чем мне доводилось видеть».
Вниз по улочке по направлению к нам (покровительница города со своего угла могла без труда наблюдать за тремя улицами) быстро и легко приближалась молоденькая девушка в черном платье и маленьком черном шелковом капоре, наполовину прикрывавшем ее головку. Я давно следил, как она идет, начиная с момента, когда она вышла из старого дома, нависавшего над улицей. По мере того как она подходила ближе, в моей памяти возникали воспоминания о Ланкри, его сочной кисти и чистых прозрачных красках. Мне померещилось что-то знакомое в лице и фигуре девушки, и к тому времени, как она поравнялась с окном, я нашел ей место на некоей галерее, рядом с дверью в золотые комнаты, в старинной гостинице «Желтый тигр». Поэтому я высунулся из окна и тихонько позвал:
– Фаншонетта!
Девушка удивленно подняла голову. Без сомнения, это была Фаншонетта. Оклик незнакомца не испугал ее, она остановилась узнать, что мне нужно.
– Фаншонетта, – обратился я к ней. – Разве ты не помнишь меня? Как дела в старом «Желтом тигре» и у твоей хозяйки?
Она приложила пальчик ко лбу, пытаясь припомнить.
– О, теперь я все вспомнила! – воскликнула она, всплеснув руками. – Я прекрасно вас помню. Вы были там, – добавила она с грустью, – в ту ужасную ночь.
– Погоди, Фаншонетта, – сказал я. – Сейчас я спущусь к тебе.
В каком-то смысле мне были чужды отеческие манеры преподобного мистера Стерна, совершавшего сентиментальное открытие страны, поэтому я сошел вниз встретиться с Фаншонеттой без всякой галантности – у дверей.
– Что занесло тебя в эти края? – спросил я. – Расскажи мне свою историю, Фаншонетта.
– О мсье, – отвечала она, – я давно уже рассталась с «Желтым тигром», и теперь моя хозяйка – высокая смуглая дама, чей сын, hélas!..[25] так ужасно…
– Да, я прекрасно помню эту ночь. А юная fiancee[26], белокурая девушка, где теперь она? – спросил я.
Она уже давно у Soeurs de la Misoricorde[27], в качестве послушницы, полагала Фаншонетта. Интересно ли мне узнать про нее – так ей, по крайней мере, кажется – и про семью? Конечно, ответил я. Я часто вспоминал о них за это время. Ах! Она так и думала. Она заметила это еще в ту ночь, когда хозяйка рассказывала историю этой семьи. И сейчас, если я так добр и полон сочувствия, говорила она, складывая руки и вздрагивая от нетерпения, может быть, я могу пойти с ней на какие-нибудь четверть часа к ее хозяйке. О! Я не представляю, какое облегчение я могу принести с собой, как поднять дух!
Я взглянул на нее, заинтригованный.
– Разумеется, – ответил я, – но что я могу для нее сделать?
О, многое, очень многое! Я могу оказать им огромную помощь! Пресвятая Богородица послала меня им как ангела-хранителя, как заступника! Хозяйка потеряла последнюю надежду, но теперь все будет хорошо. Могу я пойти с ней теперь же? Они остановились вон в том доме.
Все это выглядело довольно таинственно, но я был готов следовать за Фаншонеттой, и вот она легко и быстро, неся добрые вести, неся большую радость, повела меня к большому дому, нависавшему над улицей. Войдя в его тень, Фаншонетта тихонько приподняла задвижку и, оставив меня внизу, побежала предупредить хозяйку. Минут через пять она появилась вновь и с лестницы пригласила меня подняться, если я буду так добр. Я поднялся по темной крутой лестнице – такие лестницы обычно бывают в подобных домах – и по узкому, с низким потолком коридору был приведен в просторную, красивую комнату, где оконная стойка и узорные оконные решетки были такими же, как в моем теперешнем жилище. В большом позолоченном кресле (хотя уже сильно потускневшем), среди застекленных шкафов, зеркал, часов и фарфора времен короля Людовика XV сидела мадам Лемуэн, вся в черном, прямо и строго, внимательно оглядевшая меня, как только я вошел. Я узнал ее сразу. Она ничуть не изменилась с тех пор, как я видел ее на лестнице «Желтого тигра», разве что черты ее лица стали чуть резче и заострились. В ее глазах как тогда, так и теперь горел огонь. Ее тяжелый взгляд на несколько мгновений задержался на мне.
– Садитесь, мсье, – сказала она нервозно. – Садитесь вот здесь, радом со мной. Вы знаете, что можете оказать нам помощь, то есть если вы пожелаете сделать это…
Я ответил, что с радостью сделаю для них все, что смогу, но только в течение ближайших нескольких дней.
– Благодарю, благодарю, благодарю вас! – повторила она несколько раз в той же нервической манере. – Прежде вам следует выслушать, чего от вас хотят, – кстати, не так уж многого. Хотя сначала скажите, что вы знаете о нас. Или мне нужно рассказать вам всю эту злосчастную историю?
– Если вы говорите о той страшной ночи около четырех лет назад, то…
– Ах да, вы были там. Фаншонетта рассказала мне. Ну, мсье, – продолжала она, сплетая тонкие пальцы, – как, вы полагаете, я проводила свои жалкие дни с тех самых пор? Что питало и поддерживало меня? Угадайте!
Я покачал головой. Я не мог сказать, чем она занималась.
– Попробуйте! Попробуйте! – восклицала она, стуча кулаком по гладкой ручке кресла; взгляд ее быстро и безостановочно перебегал с предмета на предмет. – Какое самое подходящее занятие для бедной, убитой горем матери? Ну же, угадайте, мсье!
В комнате сделалось чуть темнее, тени легли на обивку времен Людовика XV. С минуту все молчали – и я, и Фаншонетта, стоявшая за креслом своей госпожи, и сама мрачная дама, которая торжественно дожидалась моего ответа.
– Мадам, без сомнения, путешествовала, – предположил я.
– Совершенно верно, – ответила дама. – Мы беспрерывно путешествовали, мы изъездили всю Европу из конца в конец. Бедняжка Фаншонетта выбилась из сил, и я выбилась из сил. Не помните ли вы, мсье… – Она подалась вперед и впилась взглядом в мое лицо. – Возможно, вам встречался где-нибудь в людных местах господин с соломенными усами, белозубый, с неискренней улыбкой? Взгляните, мсье, вот описание, официальное, с надлежащими подписями. Глаза серые, нос с горбинкой, телосложение обычное, волосы светлые и так далее. Мы путешествовали следом за ним, мсье.