– Я надеялась, что не зря пропала, что хоть тебя спасу! Эльк говорил о тебе с Дирком, я как-то слышала. Им нужен был русский эксперт с хорошей репутацией. Если бы избавились от меня, взялись бы за тебя! Ты бы тоже получила очень заманчивое предложение о работе. И ты ведь согласилась бы?
– Разумеется, – с убеждением ответила художница. – Разве я стала бы во все заранее вникать? Времена тяжелые. Соблазн велик… А потом оказалась бы перед фактом…
– И я согласилась! – пробормотала Надя. Язык у нее начинал заплетаться. – Я в тот день думала о смерти… Я видела ее наяву, близко! Очень близко!
Надя сжала пальцы на запястье подруги, сильно, неосознанно. «Останутся синяки!» – мельком подумала художница.
– Так отчего же умер Петер Моол? – спросила она.
– Яд, – просто ответила Надя. – Я бы не узнала, ведь никто так и не узнал, но его внучка проговорилась. Довольно эксцентричная девица. Она напилась в день смерти деда и выболтала при мне все. Я как раз была у Моолов… Девчонку после этого сразу отвезли очухаться в психушку, а мне пообещали кое-что такое, после чего я удрала к Стоговски. Ну а та повела свою игру. Я была тогда вне себя. Рассказала ей все, про аукцион, про «Детей садовника», про остальные серии…
– Ты сумасшедшая, – с глубокой убежденностью заметила Александра.
– Да-да! – Надя уже была изрядно пьяна. Ее взгляд остекленел. – Знаю твои принципы на этот счет! Интересы клиента, тайна вклада, несмотря ни на что, и все такое. Ты не хуже меня знаешь, что эта благородная песня насчет честной торговли – только песня. Я же сама всегда говорила, что не грех обманывать богатого коллекционера, который желает быть обманутым. Это просто отток лишних денег. Пусть покупают своих фальшивых Рембрандтов… помоечных Рубенсов… И Франсов Хальсов тоже…
Она потянулась за наполовину опустевшей бутылкой, но Александра поторопилась ее отодвинуть:
– Не пей больше. Что было после того, как ты написала письмо?
– Стоговски меня спрятала, – с безнадежным видом проводив взглядом бутылку, ответила та. – Отправила к своим родственникам в Хаарлем. У нее родня повсюду, и все боятся этой мумии хуже самой смерти. Я сама чуть не стала мумией, не жила и не умирала, можно сказать. Копошилась в какой-то крошечной древней лавчонке, куда никогда никто не заходил. За мной все время следили. Да я и сама ничего не предпринимала – после того как я запачкалась в этих экспертизах, закон в любом случае был бы не на моей стороне. И вот – аукцион у Бертельсманна. Меня внезапно вызвали в Амстердам. Привезли к Стоговски. Она ждала гостей. Рита засунула меня на чердак. Я ждала там, сама не знала чего. Мне казалось, что меня могут убить. Откуда-то появилось четкое сознание, что это мой последний вечер! Что так я и умру среди этих корзинок и коробок, как… моль!
Она истерично рассмеялась, и тут же ее лицо стало серьезным:
– Когда гости разошлись, меня проводили вниз. Кроме Стоговски, я увидела Элька и Дирка. С ними был и Тидеман.
– Так… – словно во сне проговорила Александра. – Чего они хотели от тебя?
– Дирк и Тидеман хотели бы, конечно, чтобы я исчезла навсегда. Свою задачу я уже выполнила. А вот Стоговски хотела, чтобы ей выплатили долю со сделки, раз уж у нее все карты на руках. Или грозилась заложить их. Грубый шантаж, но она не гнушается ничем! Ведь уже такая древняя, а по-прежнему обожает деньги… Потому и умереть никак не может!
Надя закивала, словно чрезвычайно вдохновленная своей догадкой:
– Да, такие живут вечно, потому что завидуют и хапают чужое! Никто, никто не ожидал такого ошеломляющего успеха «Детей садовника». Чего ты хочешь, ведь там стояло и мое заключение тоже, а я… Я всегда лучше всех разбиралась в фарфоре!
– Оставь шутки на потом! – в сердцах попросила Александра. – И пить я тебе больше не дам!
Обернувшись к стойке, она громко попросила кофе, подняв два пальца. Заскучавшая хозяйка встрепенулась, кивнула и принялась молоть зерна ручной скрипучей мельничкой, прижав ее к высокой груди, обтянутой вязаной кофтой.
– Как приятно снова посмотреть на тебя, – вздохнула Надя. – Хотя ты мной и командуешь. Не сердись, что я много выпила, пойми, мне нужна разрядка… Я пережила страшный стресс. Стоговски предъявила меня этим троим и заявила, что если ей не заплатят, я все расскажу в полиции. Представляешь… Она же практически меня убила! В этот миг я ощущала себя покойницей… Если бы ты видела, как смотрел на меня Моол… А Тидеман! Старик рвал и метал. Он визжал, что ничего ей платить не будет, что его доля и так меньше всех, и даже сказал, что сам заявит в полицию, только бы испортить ей всю игру.
– Он так и сказал?
– Так и сказал, и причем не только это… Но я не все поняла, что они говорили друг другу, у меня ведь по-голландски несколько слов… – Надя потерла лоб, морщась, словно от головной боли. – Не смотри на меня так, Саша, не смотри. Знаю, ты будешь меня осуждать, но другой работы на тот миг не было… И потом, есть такая ужасная вещь, как личные отношения.
– Личные отношения?
– Ну да. Увлекаешься человеком, легче соглашаешься на все, что он тебе предлагает… Сперва говоришь «да», потом думаешь, чем все обойдется. А если у него еще и семья, то прибавляется чувство вины. Тут сложная тема… Не надо в это вникать.
Александра чуть отодвинулась, когда подошедшая хозяйка поставила перед ними две маленькие чашки дымящегося черного кофе. Пар коснулся ее лица, она жадно вдохнула его. Мысли прояснялись с ужасающей быстротой. Все, что еще утром казалось туманным, загадочным, внезапно освещалось беспощадно ярким светом.
– Да, не надо, – услышала она собственный, очень спокойный голос. – Тем более что твои личные переживания к делу не относятся. Так чем кончились их переговоры?
– Не знаю… – протянула Надя. – Стоговски было важно предъявить меня, как ты понимаешь. Пригрозить им. А до чего они в итоге доторговались, я понятия на имею. Дирк ушел, хлопнув дверью, Тидеман остался пить чай, Стоговски уговаривала его успокоиться. А Эльк повез меня обратно в Хаарлем на машине, хотя он слегка выпил в тот вечер. Он вообще был немного странный, как будто не в себе.
– Да, это было заметно, – согласилась Александра. – А что, Эльк часто оказывал услуги Стоговски?
– Конечно, – протянула Надя, заглядывая в свою чашку. – Эльк – ее доверенное лицо. Правая рука. Называй как хочешь. Думаю, если бы он не был женат, она бы его на себе еще и женила! Знаешь, получилась бы чудесная парочка!
– Так за кого он играет? За Дирка или за Стоговски?
– Эльк? – Надя, подняв глаза к потолку, легонько присвистнула. – Только за самого себя. Ну да ладно! Главное, мы с тобой увиделись. Знаешь, это для меня что-то вроде отпущения грехов… Меня начали показывать соотечественникам, значит, я еще имею право на жизнь!
Женщина вновь негромко рассмеялась.
– И это благодаря тому, что ты здесь! – серьезно добавила она. – А ведь я не верила, что ты приедешь! Я здорово изменилась… Уже не так запросто верю во что-то хорошее…
Замолчав, она принялась за кофе. Александра разломила пополам песочное печенье и съела кусочек, не чувствуя вкуса. Ей казалось, что она жует размоченный картон.
– А помнишь, ты говорила, что если хоть раз ошибешься, уйдешь из профессии? – внезапно спросила она, следя за тем, как Надя, ссутулившись, отпивает маленькими глотками кофе.
Та подняла голову, глядя на нее озадаченно, словно Александра задала вопрос на незнакомом языке:
– Я это говорила?
– Да не раз и не два. В Москве.
– В Москве… – повторила она. – В прошлой жизни. Знаешь, о чем я подумала? Когда-то я пришла в свою профессию через Варвару. Она много сделала для меня, надо признать. И разве я могла ей отказать, когда она попросила принять на реализацию статуэтку обезьяны? Мне было очень подозрительно ее происхождение. Варвара намекнула, что обезьяна краденая. В последний момент я выяснила, что она поддельная. Варвара знала насквозь всю эту аферу, но не предупредила меня… Она знала, что я не смогу отказаться. Это ужасно – быть кому-то обязанной… Приходится терпеть и благодарить. Благодарить и терпеть. Оказывать услуги и получать по морде. Не делай добра – не получишь зла!
Дверь отворилась, в пивную вошла пожилая пара. Хозяйка бросила перетирать полотенцем бокалы, поспешно подошла к гостям и каждого крепко обняла в знак приветствия. Усаживаясь за стол, разматывая шарф, мужчина весело что-то прокричал, обращаясь к открытой двери в подсобное помещение. Оттуда словно из-под земли ответили низким утробным голосом, и вероятно, что-то смешное, потому что все захохотали – оглушительно, искренне, как могут смеяться только очень здоровые люди. Даже по губам Нади пробежала тень улыбки.
– Завтра праздник. – Она взглянула в окно. – Боже мой, как время быстро идет… Оно превратилось в ничто. Год прошел, как сон пустой…
Над Сингелем пронеслась стая ржавых листьев, сорванных порывом ветра. По черной воде канала медленно, с чувством собственного достоинства шел старый грузный катер. Отсюда была видна готическая церковь, чей узкий сизый фасад сжимали в объятиях соседние дома, стоявшие плечом к плечу, как старые друзья или заговорщики. Два острых шпиля церкви преломлялись, отражаясь в воде, усыпанной листьями. По мостовой звенели стаи велосипедистов – то был непрекращающийся поток, направлявшийся в сторону Монетной башни и Цветочного рынка.
– Я надеюсь улететь сегодня вечером. – Александра достала из кармана куртки часы с оторванным ремешком и взглянула на циферблат. – Главное, ты жива… По нашим временам это немало. Скажи, а что ты знаешь о Франсе Хальсе?
– О Франсе Хальсе? – Надя высоко подняла брови, отчего ее глаза показались еще более выпуклыми и круглыми. – Да то же самое, что и ты…
– Я имею в виду определенную картину, ту, что Стоговски приобрела на аукционе. «Мастерскую художника».
Надя прижала ладонь к груди:
– Ничего, Саша. Поверь, ничего. Я бы тебе сказала. Я видела эту картину только в тот вечер, когда меня привезли к Стоговски. Вполне может оказаться подлинником. Сашка, сделай мне еще одно одолжение! – Она сменила тон на умоляющий. – Останься на несколько дней! Что там у тебя в Москве? Я такая свинья, даже не спросила, как жизнь. Если дела неважные, нуждаешься в деньгах, я могу помочь…