Александра покачала головой:
– Даже не вздумай. Я выкручусь, всегда выкручивалась.
– Но ты приехала из-за меня… – жалобно проговорила Надя. – Только увиделись, и ты сразу уезжаешь, будто не хочешь меня видеть!
Художница улыбнулась:
– Давай считать, что я приехала на День святого Николая, но вдруг вспомнила, что в Москве меня ждет срочная сделка. Давай думать о хорошем!
Дверь вновь открылась – на этот раз в пивную втиснулась большая группа туристов. Сделалось шумно, за стойкой поднялся металлический и стеклянный звон приборов, из кухни потянуло пряным жирным духом жарящихся сосисок. На подмогу хозяйке явился высокий плечистый парень с румянцем во всю щеку, удивительно похожий на нее. Он весело, с шутками, разносил пиво, расставлял приборы, ловко и привычно крутясь в тесном помещении, где теперь яблоку было негде упасть. Вновь явилась кошка, привлеченная наплывом посетителей. Она ничуть не робела и держала себя независимо, как все почти животные в Амстердаме.
Надя взяла бутылку и разлила по бокалам остатки вина:
– Ты даже не выпьешь со мной?
– Хорошо. – Александра взяла бокал. – Давай помянем Варвару.
– Давай, – помедлив секунду, ответила та. – Печально. И… нелепо.
– Что именно нелепо? – спросила Александра, ставя бокал, к которому не притронулась.
– Так погибнуть, – пояснила Надя. Осушив бокал, она с недовольством покосилась в сторону расшумевшихся туристов за соседним столом. – Из-за телефона, бумажника и той дурацкой рубиновой заколки, которую она вечно носила напоказ…
– Это официальная версия, что ее ограбили. – Облокотившись о столешницу, сцепив пальцы в замок, Александра положила на них подбородок, пристально глядя на собеседницу. – Вполне убедительная. Женщина идет вечером одна по парку, и с ней что-то случается. В это так же легко поверить, как и в смерть во сне, когда дело касается старого больного человека. Какое счастье, что мне не пришлось выслушивать официальную версию на твой счет! Кто отравил Моола?
Надя нервно завертела головой, оглядывая публику в зальчике:
– Потише… Понятия не имею. Это мог быть кто угодно! Понимаешь, ужас именно в том, что это мог быть кто угодно… Его друг, сын, внучка. Это не имеет никакого значения.
Парень, помогавший матери в зале, перегнулся через стойку, повозился, и из динамиков, висевших по углам под потолком, грянула неизбежная в туристических местах народная музыка. Публика ублаготворенно зашумела. Открылась дверь, с улицы вошла молоденькая девушка с белой беспородной собачонкой на поводке. Девушка проследовала прямиком в подсобное помещение и уже спустя минуту вернулась без куртки и без собаки, повязывая длинный черный фартук, доходивший чуть не до полу.
– Заметь, совершенно одинаковые лица! – Взгляд подруги, слегка протрезвевшей от кофе, вновь затуманился, поплыл. – До чего они все трое, мать, сын и дочка, розовые и добродушные. Скажи, ты никогда не завидовала таким вот людям?
– Каким – таким? – отрывисто спросила Александра.
– Ну, они владеют этой пивной, и может быть, их предки тоже держали пивную на этом самом месте. Никаких безумных порывов у них за пазухой нет, а есть коммерческие ожидания. Вот сегодня, например, они отлично заработают! Ошибок они не совершают – как при их образе жизни совершать ошибки, ума не приложу. Все дни похожи один на другой, как вареные яйца. Но посмотри, как они счастливы, как искренне смеются… И ведь правы! Они – правы. А мы – нет!
– Каждый из нас прав, и все мы ошибаемся. – Александра придвинула подруге свой бокал: – Пей, я не хочу. Есть еще одно дело в городе… Та же история, из разряда твоего «Отеля «Толедо». Кое-что видно только свежим взглядом, а для завсегдатаев незаметно, давно примелькалось. Вот бы ты мне помогла! Нужно взглянуть на одну фарфоровую тарелочку.
– Разумеется, взгляну, – заплетающимся языком выговорила Надя, принимая бокал. – Не сбрасывай со счетов мой огромный и не всегда позитивный опыт!
И ее улыбка на миг показалась прежней – ироничной, теплой и беззаботной.
Эпилог
Вечерний предпраздничный поток пассажиров схлынул из Схипхола, растворился в чернильном ясном небе, растекся по низинам Ватерланда, укутанным к ночи серым туманом. Зал вылета стал пустынным и задумчивым – такое выражение принимают аэропорты в паузах между часами пик. Рейс, которым улетала Александра, отправлялся незадолго до полуночи.
Она настаивала, чтобы ее никто не провожал, и все же Эльк умудрился успеть в аэропорт. Номер рейса он узнал у Нади, как тут же и сообщил, отыскав Александру в зале.
– Все, все знаю, поздравляю с удачей! – Взяв Александру за руки, он слегка их сжал, вглядываясь ей в лицо. – Удивительно, в самом деле! Тарелка из королевского сервиза Августа Сильного – и в какомто кабаке, на полке в общем зале, где ее сто раз могли разбить, украсть… И где – рядом с Де Лоир, под носом у знатоков! Мы все там обедаем каждый день, а на тарелку обратила внимание только ты одна!
– Не совсем так, – заметила Александра, осторожно высвобождая руки. – Я показала тарелку Барбаре, но та сказала, что это современный китайский хлам.
Эльк лишь поморщился при упоминании имени бывшей соседки по Де Лоир. Вид у него был измотанный. В течение дня они больше не виделись, все его время заняли формальности, связанные с грядущим погребением Тидемана. Зато Эльк несколько раз звонил то Александре, то Наде. По его настоянию (художница подозревала, что для Нади это был приказ) подруги приехали к Стоговски «на чай». Художница так и не смогла заставить себя сделать хоть глоток – у нее перед глазами вставал Тидеман, опирающийся на трость с набалдашником из слоновой кости, с упоением и тревогой наблюдающий за торгами на аукционе. Елена Ниловна, сраженная известием о смерти партнера и дальнего родственника, сказалась больной. Она куталась в несколько пледов, совершенно под ними скрывшись, и едва высовывала наружу кончик мертвенно-воскового носа. Голос ее упал до едва различимого шелеста.
– Обязанности светской женщины ужасны, – заявила она, когда явились гостьи. – Твое сердце может разрываться, ты можешь умирать сама сто раз на дню, но должна принимать визитеров. Сегодня у меня был весь Амстердам. Наверное, эта история уложит меня в гроб! Варя… Тидеман… И почти в один день! А обо мне смерть забыла! Думаете, я не знаю, о чем все думают, когда говорят мне, что умер такой-то… И та тоже умерла… Все думают только одно: «Когда ты тоже уберешься на тот свет, проклятая перечница?!»
Елена Ниловна бесшумно рассмеялась и неожиданно твердым, глубоким голосом заключила:
– Пусть подождут!
В ее присутствии Надя совершенно стушевалась, превратившись в безмолвную тень с испуганным, маленьким, незначительным лицом. Розовощекой горничной видно не было, за чайным столиком хозяйничала смуглая Рита. Елена Ниловна в нетерпении поглядывала на большие часы в резном футляре розового дерева:
– Моолы давно обещали быть… И Эльк где-то носится… Это просто возмутительно – бросить меня одну в такой день! Представьте, еще и эта девчонка, Ирена, уволилась утром. Ни с того ни с сего! Саша, что ты ерзаешь все время? Куда собралась?
Александра, которая и впрямь не могла усидеть на стуле, встала и простилась, решительно сославшись на срочные дела, которые надо было устроить перед отъездом. Надя смотрела на нее умоляюще, но Александра проигнорировала этот красноречивый взгляд. Напоследок Елене Ниловне сообщили о невероятной находке, только что сделанной в пивной возле рынка антикваров.
– Я сразу обратила внимание на эту тарелку. – Вынув из сумки покупку, бережно завернутую в несколько слоев бумаги, Александра протянула ее для ознакомления Стоговски. – Оказалось, у хозяина есть целый такой сервиз. Кто-то таким образом расплатился с его родителем за обеды, взятые в кредит. Дело было сразу после войны. Великолепный сервиз, королевский фарфор, первый «мейсен»… Взгляните на маркировку!
Елена Ниловна кивнула, водя тусклым взглядом по тарелке, испещренной голубоватыми узорами:
– Очаровательно. И как всегда бывает с подлинниками, не так роскошно, как подделка. Ну, не мне вам говорить это, девушки!
Надя тихонько, вежливо засмеялась. Стоговски даже не взглянула в ее сторону. Она в упор смотрела на Александру.
– Так мы с тобой свяжемся! – заявила она твердо, будто говоря о чем-то раз и навсегда решенном. – Да, моя дорогая, оставаться Франсом Хальсом куда труднее, чем стать Франсом Хальсом. И годы к земле гнут, и бороться, как подумаешь, не за что… Да и слова доброго о тебе никто не скажет. Но как представлю себе, сколько людей ждут часа, чтобы плюнуть в мою могилу, так сразу непонятно откуда берутся силы!
Поманив Александру к себе, она с неожиданной сердечностью поцеловала ее в подставленный лоб:
– Будь здорова, деточка! И не повторяй моих ошибок, не влюбляйся! Ты такая же, как я. Большие несчастья переносишь легко. А пустяки тебя терзают… Такие люди не бывают счастливы в любви!
И художнице показалось, что эти мутно-опаловые глаза, на дне которых давно утонули и растворились все страсти и страдания, на миг сделались прозрачными и проницательными. Только на миг – их снова заволокла туманная пелена.
– Я позабочусь об отправке сервиза, о страховке, упаковке… Все беру на себя. – Эльк, сильно прихрамывая от усталости, шел рядом с Александрой к выходам, возле которых должна была начаться регистрация. – Ты, надеюсь, не возражаешь?
– Буду очень признательна. В конце концов, я найду случай, как тебе все это возместить. – Остановившись, Александра взглянула на табло с номерами рейсов. – Ну, давай прощаться.
– Еще есть время, не спеши. – Сняв очки, Эльк повертел их в руке, словно недоумевая, что это за вещь и каким образом она оказалась на его переносице. Без защиты сильных стекол его глаза приобрели загадочное, невидящее выражение, какое можно увидеть на снимках знаменитых медиумов. – Тебе так хочется скорее вернуться домой?
– На этот раз, признаюсь, да! – прямо ответила Александра.