У Артура, кстати, экзистенциальный кризис и кризис самопознания как раз в том и заключались, что он признал существование двух творцов. Но оба кризиса закончились, не начавшись, потому что это же Артур. Он признать-то признал, а поверить — не поверил. И по-прежнему оставался в мире с собой и Богом, хоть и душу продал, и христианином быть перестал.
Зверь довольно скоро после того, как обосновался в Кареште, выяснил, что Артура и в прежние времена нельзя было называть святым, потому что он живой и никакой не святой; и в нынешние нельзя, потому что к первым двум условиям присовокупилась продажа души; и, видимо, никогда будет нельзя. Потому что его все именно так и называли, а это сплошное нарушение христианского законодательства. Артур был пророком, так говорила Ойхе, но она-то имела в виду дар предвидения, а дело, оказывается, было не в способности предсказывать будущее, а в том, что Артур отринул Новый Завет и стал ветхозаветным. Ну хоть людей убивать не начал, уже хорошо. А то Ветхий Завет предоставляет последователям настолько широкие полномочия, что Гитлер бы обзавидовался.
Посмертные дары, взятые в Большой гонке, Зверь слил в Пентаграмму в Песках. И сделал вампиров неуязвимыми. Крещение их по-прежнему убивало, но Белый Бог что хочет, то и воротит, тут ничего не поделаешь. Да и креститься или нет каждый выбирал сам, — и не то, чтоб из желающих выстраивались очереди, — а демоны выбора не оставляли. Так что неуязвимость пришлась очень кстати. Рано или поздно, конечно, Пентаграмма исчерпалась бы. Теоретически. Но с учетом того, что количество слоев Ифэренн, на которых проходила Большая гонка, было бесконечным, количество ее участников тоже было бесконечным, равно как и полученный запас посмертных даров.
Чертовщина. Как и все, что связано с демонами. Чтобы постичь чертовщину, нужно было быть Артуром или ангелом. Человек мог принять ее как данность и не пытаться понять. Зверь был ангелом, но еще он был человеком, и совершенно определенно не был Артуром, поэтому и понять не мог, и принять не получалось, и это всё слегка раздражало, как работающий механизм, принцип которого очевиден, но совершенно необъясним. Как будто вся его жизнь не была таким механизмом!
На этой мысли он не то, чтоб успокоился, но сказал себе, что привык ко всему; сказал себе, что благодаря победе в Большой гонке подключился к тому же источнику посмертных даров, в который провел трубопровод из Этеру, и это получилось достаточно убедительно, чтобы поверить. Главное, что демоны обломали об вампиров зубы, вампиры не стали воевать между собой, а Артур получил, что хотел: вампиры однозначно дали понять, что будут защищать христиан от людей.
Христиане, конечно, тоже люди, но все всё поняли.
И вроде бы Артуру поддержка мертвых нужна была как раз для того, чтобы развязать очередную войну с демонами — второе пришествие ангелов в Ифэренн. Демоны уже не могли использовать людей против христиан, кроме тех, кто заключил с ними сделку, а таких идиотов насчитывалось не больше пары тысяч на каждый миллиард населения, и разборки на высшем уровне теперь не должны были затронуть смертных, ни мертвых, ни живых. Результатом же войны и неизбежной победы небесного воинства будет изменение здешней музыки. Музыка демонов станет ангельской. Сами демоны никуда не денутся, не созданные Белым Богом, они и уничтожены им быть не могут, но их суть… интересно, можно сказать «исказится», если речь идет о реализации божественного замысла? Наверное, нельзя. Точно нельзя. И как тогда назвать то, что станется с демонами? Реморализацией? Коррекцией духа, как на Этеру? Там коррекцию предлагали смертным за связь с инферналами в качестве альтернативы смертной казни. Здесь инферналов никто и спрашивать не собирался. Казнить-то их нельзя. Значит, и выбирать не из чего.
Что там про Ветхий Завет и Гитлера? Обзавидовался бы, по-любому.
Артур мог призвать ангелов в любой момент. У него двадцать лет ушло на подготовку, и, казалось бы, теперь он должен незамедлительно взяться за Миротворец, расколоть небеса и с удовлетворением наблюдать, как ангелы десантируются сквозь дыру в потолке, истребляя всех демонов на своем пути.
Артур ждал.
Конечно, где двадцать лет, там и двадцать лет и месяц. И двадцать лет и полгода. Но двадцать один год, например, уже кажется перебором. Или нет? Года, впрочем, с переселения Зверя в Карешту не прошло, и полугода тоже, но ждать, пока все прояснится само, он не стал. Хватит и того, что такое терпение всегда приходилось проявлять с Эльриком. Эти, мит перз, пророки, мало того, что всегда себе на уме, так еще и думают, будто всем остальным без объяснений должно быть понятно, почему и что они делают.
Точнее, почему они ничего не делают.
— Ответов два, — сказал Артур. — Один понятный, второй — правильный. Тебе какой?
— Начни с понятного, — попросил озадаченный Зверь. Вот чего не водилось за Эльриком, так это загадок внутри загадки. Эльрик обычно просто не отвечал на вопросы, связанные с его пророческим осаммэш, но если бы отвечал, то делал бы это прямо и без подвохов.
Артур на Эльрика вообще не походил.
Эльрик был старше Зверя на две с половиной тысячи лет. Артур — младше на двадцать. Они не могли быть похожи. Ни при каких обстоятельствах.
Они и не были.
За исключением тех случаев, когда их было не различить.
Так что примерно половину времени в обществе Артура Зверь отчаянно скучал по Князю, а вторую половину так же отчаянно хотел, чтобы Артур снова стал на Князя похож.
— Ты всё отменишь, — таким оказался понятный ответ. — Пришествие ангелов здесь стало возможным благодаря Концу Света в твоем родном мире. Конец Света начнется, когда ты вернешься и закончится, когда ты лишишься души. Не прекратится, а перестанет быть. Мир продолжит существовать с момента твоего прихода так, будто ты не пришел и ничего не случилось. Здесь, таким образом, тоже… ничего не изменится.
— Если этот ответ понятный, то от правильного у меня мозг вытечет.
— Тенгер сейчас на распутье, — задумчиво произнес Артур. — Он был близок к признанию ошибки. К раскаянию. Сожалел-то всегда, но сожаление и раскаяние — не одно и то же.
— А я его сбил с пути?
— Да где тебе? Ты — всего лишь испытание. Господь послал тебя Тенгеру, чтобы тот понял, что не покинут и не одинок.
— И что? Он понял?
Чего было у Артура в избытке, так это терпения. Если сравнивать с Эльриком, терпение Артура казалось неисчерпаемым. Наверное, святому так и положено. Смирение, милосердие, терпение.
И топор.
— Он на распутье, — повторил Артур. — Сейчас, когда он повторил то, что сделал, он вспомнил себя до проклятия. И теперь может совершить следующий шаг — признаться в убийстве.
— Он много чего сделал за семь тысяч лет, — напомнил Зверь. — За одно-единственное убийство, знаешь ли, тебя по всем кочкам в фольклоре не понесут.
— Раскаяние — это состояние, а не действие.
— Допустим. — Будучи человеком действия, еще в подростковом возрасте отученным от любых поползновений к рефлексии, в раскаянии Зверь понимал еще меньше, чем в вере в Белого Бога. — А пришествие ангелов тут при чем?
— Демоны станут ангелами, и любой огонь страстей погаснет, — по голосу Артура непохоже было, чтоб он радовался такой перспективе. — Люди сохранят его, вампиры сохранят, а мир — нет. В смысле… мир от него избавится. Тенгер признает справедливость наказания, покается, спасется, но не сгорит. А спасшийся без огня Тенгер — это уже не Тенгер.
— Он же человек. Ты говоришь, люди сохранят страсти. Тенгер не перестанет любить Ойхе, не перестанет ревновать; и Белого Бога любить не перестанет и ревновать его к брату. Так, стоп, — Зверь почувствовал, как при упоминании Бога что-то в мозгах начинает поворачиваться в какую-то невозможную сторону. — Ты не про Тенгера сейчас. Огонь должен гореть для демонов. Это они, став ангелами, спасутся не по-настоящему. Перестанут быть собой. Тэшрэ… Артур, ты не начинаешь войну за Ифэренн, потому, что хочешь спасти демонов? Думаешь, что если сработает с Тенгером, то однажды получится и с ними? Да ты ненормальный!
— Став ангелами, демоны потеряют к тебе интерес, и ты сможешь открыть портал из Ифэренн куда угодно. Сможешь приходить и уходить, когда захочешь. Змей, правда, останется собой, он серафим, как и ты, ваша музыка не изменится. Но он готов ждать, пока ты сам решишь умереть.
— А я не собираюсь умирать. И демонов ненавижу. И музыка здешняя от перемен станет только лучше, это я тебе как ангел говорю. Уж в музыке-то мы понимаем.
Он был старше Артура на двадцать лет, и помнил об этом, когда Артур был собой — пятидесятилетним ветераном боевых действий, с вредными привычками и безгрешной душой. Но когда Артур становился похож на Князя, Зверь начинал чувствовать себя недорослем, одержимым чувством противоречия, и понятия не имел, как это исправить. Он, для начала, не мог найти причин этому ощущению. Эльрик на него так никогда не действовал, а с Артуром они были знакомы слишком недолго, чтобы собрать достаточно данных для анализа. Присовокупить сюда загубленную способность к рефлексии, и можно ставить крест на попытках разобраться в собственных девиациях.
Но он знал — не помнил, просто знал — что когда-то в Саэти Эльрик спас его от судьбы, уготованной демонам Ифэренн. Не позволил сделать из него человека — оставил зверем в самом худшем из смыслов этого слова. Оставил тварью, одержимой пытками и убийствами, не помнящей дружбы, не способной любить.
Что случилось бы, не успей Эльрик вовремя? Чем бы стал Зверь? Человеком, да. А что от него осталось бы?
Музыка не изменится. Ее просто не станет. Вместо нее появится другая. И его это тоже коснется. Не потому, что ангелы что-то сделают с ним, а потому, что он позволит им что-то сделать с Ифэренн. Вот Эльрик-то удивится, когда узнает.
— Тебя я, кажется, тоже ненавижу, — подытожил Зверь.
В синих ярких глазах не было ни тени сочувствия. Артур услышал то, что хотел услышать, получил то, что хотел получить, подвел Зверя еще на пару шагов ближе к жертвенному костру и был этим полностью удовлетворен.