[32] Сиденской оперы… она еще многое может, она ведь еще даже не начинала петь. Премьера в начале года — это был просто дебют. Звездный. Громкий. Ослепительный. Но только дебют.
Быть ровней князьям — чтобы петь на сцене? Князья живут не для этого. На них держится весь мир.
В тот день, когда Волк задал тот вопрос, было солнечно. И море, спокойное, яркое, огненно переливалось далеко внизу.
В прошлый раз штормило. В прошлый раз, помню, Волк стоял, прямой и сердитый, как тонкое колючее деревце, под ударами хлесткого штормового ветра. Мерз в мокрой, липнущей к телу форме, но не уходил под крышу. Из-под ревущего неба бросал сквозь грохот:
— Они все равно умрут, они смертные, они так и называются. И ни хрена они не умирают по-настоящему. У них души бессмертные. У всех, даже у фейри. От чего их спасать? Смертных — от смерти? Какой смысл?
Он не меня, он себя убеждал. Уже тогда — себя. Поэтому я не спорил. И из-под крыши ангара не выходил. Хочется Волку мерзнуть — пожалуйста. Это его право. Хочется ему мокнуть — сколько угодно. Хочется верить, что он рациональный, бездушный и до мозга костей эгоист, что ж, пусть попытается.
Ведь действительно, смертные умирают, с этим не поспоришь.
Тогда он стоял над тенью — разлапистой тенью от вертолетных винтов. Вертолета здесь нет и, может статься, не было никогда. А если бы был, Волк стоял бы рядом с кабиной. Так, чтобы одним прыжком оказаться внутри.
Но он об этом не знал. Просто здесь, на Обочине, светлый треугольник между тенями лопастей — его любимое место, хоть дождь, хоть даже и ураган.
А в тот, другой день, было ясно. Тепло. Палуба под ногами дышала жаром. И море дремало. Сонное. Разнежилось в солнечном свете.
Когда я вышел с Дороги, Волк лишь глаза на меня поднял. Сидел в вертолетной тени, скрестив ноги, смотрел на море сквозь леера. И молчал.
И я тоже. Так вот и молчали мы. Я курил, он — морем любовался. Чего не помолчать в хорошей-то компании.
— Это будет больно?
И глаза на меня смотрят огромные, черные, ждущие. С зыбкими свечками алых огней в зрачках.
Что я ему ответить мог? Соврать и хотел бы, да не получится.
— Да.
Вот так. Считай, все равно соврал. Потому что не больно. «Больно» — пустое слово, бессмысленное. Правильно лишь на зароллаше можно сказать. То, что будет — это боль такая, которую не тело — душа не вынесет. Тело, что?.. Тело слабо. Тело сдается, и дух сломить не трудно, а вот душу, ту самую, бессмертную, ее погубить — для этого такая боль нужна, какую ни выразить, ни представить невозможно.
Тарсграе! Другого бы кого! Я шовинист, да еще и склонен к дискриминации по физическим данным. У меня в голове не укладывается, почему — этот. Его пальцем ткни — переломится. Как можно его убивать, в пыль стирать, как? У кого духу хватит?
Я знаю, что Волк — весь из стальных тросов на адамантовом каркасе. Но одно дело знать, а другое — видеть.
И ведь сломают.
Сейчас я уже знал — когда. Пора было сказать об этом Змею. Нельзя использовать пророческий осаммэш; нельзя прокладывать чужой Путь; традиции — основа благополучия. Но я их всё время нарушаю. Я, вообще, керват, мне всё можно, что взять с ненормального?..
Кокрум! Да не просто ненормального, а безмозглого! С беспросветно тупого! Гратте турхе![33] Выход был очевиден с самого начала, с тех дней в степи, в Саэти, когда я гадал Волку на его душе. Я снял тогда копию, сделал слепок, и потом, когда понадобилось, вернул в целости. Заполнил его опустевшую душу. Столько лет знать, как его спасти, и не понять этого до самого последнего момента… Кто сравнится со мной в неспособности думать, понимать элементарные вещи и проводить банальные аналогии?
Нет таких. Несравненный Эльрик де Фокс идеален во всём.
Но в этот раз я не смогу ничего сделать, кроме как объяснить Змею, кого нам нужно искать. Нам нужен человек, близкий Волку по духу. Нужен Мастер. Не обязательно Мастер-пилот, тем более, что и волчьи таланты не ограничиваются умением летать, но перешагнувший предел возможного. Этот человек должен пройти с Волком экзекуцию от начала и до конца, вынести стирание волчьей души и сохранить в себе его личность, не утратив своей. И не умереть в процессе, что немаловажно, но маловероятно.
Потом этот человек отдаст сохраненное Санкристу, и тот заполнится личностью Волка, как пустая душа заполняется живым духом. «Сохранить», «отдать» — это моменты технические, это способен обеспечить Змей, нашелся бы носитель.
И вот тут начинаются сложности. Не в том проблема, что нужен доброволец — потенциальных добровольцев, которые за Волка на любые жертвы пойдут и смертную муку примут, я сходу вспомню с десяток, не считая упыря Даргуса и Кукушат, которых и вспоминать не надо. Проблема в том, что Санкрист создан, чтобы занять место отсутствующей души.
Светлая ярость принимает душу в жертву и отдаёт на хранение Сияющей-в-Небесах. Когда носитель отказывается от Светлой Ярости, теряет её или погибает, он получает душу обратно. Звёздный поглощает душу, превращает её в себя… ладно, что делает Звёздный с душой никому не известно, потому что я — первый, кто взял его, и, похоже, что последний. Но, в любом случае, Звёздный, так же как Светлая Ярость, как-то взаимодействует с душой потенциального носителя. А Санкрист — нет. Взять Санкрист может лишь тот, у кого нет никакой души. Нет нигде.
А пережить стирание души невозможно.
Разумеется, на это способен Даргус, что ему сделается, проклятому, если душа чужая? Змей и Элис тоже смогут выдержать эту боль, и в их готовности сделать всё для спасения Волка можно не сомневаться… так же как в готовности Даргуса, миногу ему в зад!
Но нужен человек.
Потому что я только что так подумал, именно в такой формулировке «нам нужен человек». А когда в ход идет прорицательский осаммэш, формулировки имеют значение, значение имеет вообще всё.
К акулам осаммэш! Человек нужен не потому, что мое пророческое проклятие что-то там подсказывает — какую-то ехонак[34], как обычно, которой нельзя следовать, если не хочешь исказить естественный ход событий, — а потому что спасать тот погибающий мир тоже пойдет человек. Не ангел, не дух, не сверхъестественное создание. И сохранить нужно будет личность человека. Кто из нас сможет это? Змей, Элис, Даргус?
Нет.
Я смогу. Но не смогу отдать. Эльрик де Фокс сохранил дух Тира фон Рауба и отдал, когда понадобилось возродить его душу, но Звездный не отдаст Санкристу ничего. Я не отдам. Мы несовместимы. Это если опустить тот факт, что я керват, и ничто не удержит моего зверя, когда Волку причинят боль. Максимум на что меня хватит — прикончить не всех вокруг, кто кажется живым, а лишь непосредственного виновника. Змея, да. Или любого другого, кто покусится на волчью душу.
Каждый из нас, когда дойдёт до дела, попытается спасти Волка. Забудет обо всем, как я, или решит, что цена слишком высока.
Нужен человек, нужен Мастер, близкий Волку, знающий его… и уверенный, что Волк заслуживает смерти. Так себе условие задачи. Не похоже, чтобы она имела решение.
Я даже подумал, не лучше ли вообще не говорить Змею о том, что у Волка есть шанс. Потому что на самом-то деле это не шанс, это ложная надежда, невозможный выход. Но невозможного нет. Норхорц норт. Один шефанго, поэт и мудрец, сделал эти слова своим девизом. А я, так уж сложилось, верю ему безоговорочно, даже когда он не знает, что делает или не знает, что делать.
Норхорц норт.
Пора было рассказать Змею о том, что время пришло. И о том, что Волка можно спасти. Надо только посчитать всё как следует. Надо только найти того, кого быть не может и решить задачу, у которой нет решения. Но нас двое прорицателей, и каждый кровно заинтересован в том, чтобы выбрать правильно. Уж вдвоём-то как-нибудь справимся.
А Змей, когда я позвал его на Дорогу, выслушал меня и хмыкнул:
— Знаю его. Это сын моих друзей. Он был первым, кто убил Волка. И готов повторить в любое время.
ГЛАВА 9
«Между небом и небом нас двое.
Всего только двое».
Когда ты потомок древнего рода, на весь Рейх известного своими странностями, твой отец — личный пилот кайзера, библиотекарь — колдун, а друзья семьи — феи, многие вещи, неприемлемые для нормальных людей, воспринимаются как данность. Однако поскольку при всем перечисленном ты, все же, нормальный человек, эта данность хранится где-то в сумрачных глубинах подсознания, отведенных под тевтонскую романтику, и не поднимается к поверхности, даже когда упомянутые друзья семьи заглядывают в гости.
Собственно, тот факт, что в тридцать лет ты живешь под одной крышей с родителями, и твоей жене это нравится, кажется обычно куда более странным, чем феи и магия. Двадцать первый век на дворе, эпоха нуклеарных семей, может, пора съехать из родного замка и зажить своим домом?
— А болид и геликоптер ты поставишь в гараже? — ехидно интересуется отец. — Соседи будут в восторге.
Мама, та вообще не вступает в дискуссии. Старший сын сбежал из дома сразу после школы, приезжает только на выходные, и младший просто не вправе поступить с родителями так же жестоко. Нет, вслух мама ничего не говорит. Ей и не надо. Мысль очевидна без вербализации. Спасибо хоть, Людвиг сыновей на все каникулы отправляет пожить в замке.
Да. Только сыновья. Из поколения в поколение. У Людвига — трое, у Дитриха с Юттой пока один, трехлетний Олле, но у них и времени было меньше. И об этом ты тоже задумываешься куда чаще, чем о феях и магии. Генетика вообще, и гены семьи фон Нарбэ, в частности, определенно, куда более подходящий предмет для размышлений и недоумения, чем разное сверхъестественное.