— Расскажи, что ты задумал, — предложила я, когда он покончил с трапезой.
— Я могу служить вам лекарем. — Козимо снова бросил сердитый взгляд на брата. — Могу готовить духи, притирания и лечебные снадобья. Я хорошо разбираюсь в травах, а чего еще не знаю, тому научусь.
— Вот как? — Меня забавляла его серьезность. — Так уж вышло, что мне недостает умелого лекаря, однако при дворе нет никого, к кому я могла бы приставить тебя учеником.
Козимо без единого слова встал и ушел в спальню. Вернулся он с чем-то завернутым в потертую кожу, завязанную с двух сторон. Оттолкнув ногой тарелку, он положил сверток передо мной, и взору моему предстала груда пергаментов, покрытых загадочными письменами и символами.
— Все эти пергамента принадлежали отцу. — Козимо поднял на меня глаза. — Я изучал их месяцами, в каждую свободную минуту. В этих письменах сокрыты тайны, оккультные и пророческие знания. По ним я могу научиться всему, что мне нужно, а иных наставников мне и не надобно.
В комнате воцарилась такая напряженная тишина, что я слышала лишь учащенный стук собственного сердца. Мне припомнились слова Маэстро: «Ты исполнишь свою судьбу. Возможно, Екатерина Медичи, это будет совсем не та судьба, которой ты желаешь, однако ты ее исполнишь». Карло, ни о чем не подозревавший, глядел на меня, иронически изогнув бровь. Посмотрев на Козимо, я поняла, что ему все обо мне известно. Его могущество облекало нас незримой пеленой, ощутить которую не мог никто, кроме нас двоих.
«Я могу помочь тебе, — услышала я голос Козимо, хотя губы его не шевелились. — Я могу сделать так, что твой муж тебя полюбит».
И тут же чары рассеялись. У меня побежали мурашки по коже, я едва подавила желание потереть руки — это пробудился мой собственный дар. Козимо тоже обладал им; я от своего дара отреклась, а он, напротив, употребил все силы, чтобы овладеть им. Чего я могла бы достигнуть с помощью Козимо? Если бы мы объединились, помогло бы это завлечь Генриха на мое ложе, дабы я могла понести наследника? У меня не было ни малейшего желания вновь переживать то унизительное действо, однако же я должна забеременеть, иначе двор окончательно сочтет меня бесплодной.
Козимо отвел взгляд и снова стал обыкновенным подростком, изнуренным невзгодами.
— Он опять за свое? — спросил Карло, когда его брат принялся собирать пергамента. — Пытался овладеть вашим разумом, госпожа моя?
— Да, — ответила я, удивляясь тому, что Карло это все-таки заметил. — Откуда ты знаешь?
— Он все время проделывает такие штуки. Ему бы не травником быть, а актером.
— У него незаурядный дар. Я сделаю его своим личным астрологом и куплю ему дом в Париже, где он мог бы посвятить себя учебе.
С этими словами я взглянула на Козимо. Он не дрогнув встретил мой взгляд. Изможденное лицо его было темным от въевшейся пыли и грязи.
— Что до тебя, друг мой, — продолжала я, обращаясь к Карло, — ты станешь служить в морском флоте под знаменами его величества. Завтра же, — повысила я голос, глядя на Карло, который схватил мою руку и принялся осыпать ее поцелуями, — завтра же я лично поговорю с королем и испрошу для тебя место на флоте.
А затем я отправилась спать, но даже под защитой стен и запертых дверей чувствовала, как мысли Козимо проникают в мой разум. В этом проникновении было нечто зловещее, опасное, но, Боже милосердный, какие возможности это сулило!
Я обеспечила Карло место на королевском флоте и велела Бираго тайно приобрести для Козимо дом на набережной Сены, с частной пристанью.
Мне было уже семнадцать, и я выдержала первое испытание из числа тех, что ожидали меня во Франции. Никто, кроме Бираго и Лукреции, не знал, что я тайно посещаю Козимо. Я пользовалась духами и притираниями, которые, по его уверениям, должны были привлечь ко мне мужа, а еще читала книги о травах, дабы научиться самой растирать лепестки и листья в пахучую кашицу, которую затем варила в ароматическом масле над жаровней.
Маргарита вызвалась быть моей помощницей. Часами мы с ней испытывали комковатые притирания и вонючие духи, держа окна распахнутыми, чтоб выветривать дым жаровни, и глаза наши слезились, когда мы бок о бок склонялись над тиглем. Невозможно сосчитать, сколько раз мы обжигались, ошпаривали лицо и горло. Получившейся смесью Маргарита обмазывала меня, а потом, когда снадобье начинало щипать кожу, бежала за мокрыми лоскутами, дабы стереть эту пакость, пока она не сожгла мне лицо. Маргарита не знала, что всякий раз при неудаче мне хотелось кричать от разочарования. Она держала меня за руки, когда кожа моя покрывалась волдырями, и я шепотом причитала, что опять-де придется всю неделю носить платье с высоким воротом. Затем она говорила: «Попробуем сызнова, только на сей раз добавим побольше лаванды». И мы вновь склонялись над тиглем.
Откуда мне было знать, что даже море настойки розовых лепестков не породит той любви, о которой я так страстно мечтала?
Миновала еще одна неделя напрасных усилий. На вечернем пиру я хранила угрюмое молчание, и плоеный воротник прикрывал свежий волдырь. Придворные веселились, и разудалый хохот звоном отдавался в моих ушах. Как я завидовала их самовлюбленности, нелепому соперничеству и тщеславным выходкам! Мне самой, как я тогда думала, нечего было и мечтать о покое и радости. Ах, скорее бы закончился пир, чтобы я могла удалиться к себе и там, в четырех стенах, наконец накричаться и выплакаться!
И тут в зале воцарилась тишина. Потом все стали перешептываться, склоняя головы друг к другу, слитный вздох сорвался с множества уст и стих. Я замерла.
Наверху лестницы, ведущей в зал, появился Генрих в броском, черном с серебром наряде. Я воззрилась на подвязки, которые обвивали его мускулистые бедра, затем взгляд мой, скользнув по гульфику, поднялся выше, к груди, на которой сверкала усыпанная драгоценными камнями брошь — полумесяц, соединенный с охотничьим луком.
Король и герцогиня как раз совершали обход зала. При виде сына Франциск остановился, на лице его отразилось неподдельное удивление — в кои-то веки Генрих был одет как подобало. Сердце мое гулко заколотилось; предчувствие беды охватило меня, словно над головой нависла грозовая туча. Я неловко потянулась за кубком, опрокинула его и вскочила, подхватив юбки, дабы спасти их от винных капель.
В этот самый миг из полумрака за спиной Генриха выступила женщина. Вместе, бок о бок спустились они по лестнице в зал, не касаясь друг друга, однако же двигаясь настолько в лад, что казались единым целым.
Женщина не шла, а плыла, словно ее ноги вовсе не касались пола; пепельно-серебристые волосы, зачесанные назад, обрамляли высокий лоб. Стройную фигуру подчеркивало, доводя до совершенства, великолепное платье — черное с серебром, в тон наряду Генриха. Единственной драгоценностью, которой она себя украсила, был точно такой же полумесяц, красовавшийся на груди. Женщина остановилась рядом с моим мужем, и все придворные, сколько их было в зале, уставились во все глаза на это украшение.
В ужасе я глядела на нее и не могла отвести глаз. Она была словно ожившая мраморная статуя — зрелая женщина в зените своих чар, превосходно знающая, какое впечатление производит на окружающих. Я воображала себе пухленькую любвеобильную гувернантку, распутницу с напомаженными губами и крашеными волосами. Словно услышав мои мысли, она подняла на меня взгляд и улыбнулась. Я не видела прежде подобной улыбки — насмешливая и торжествующая, она разом обнажила тот мрачный уголок моей души, в котором властвовали страх и ревность.
Подхватив юбки, я опрометью ринулась вон из зала и бурей ворвалась в свои покои, всполошив фрейлин, которые повскакали со стульев.
— Госпожа моя, что случилось? — Лукреция бросилась ко мне. — Ты словно увидела призрака!
— Та… та женщина… Диана де Пуатье… Она там, в зале!
Когда я произнесла это имя, мне почудилось, что его вкус навеки останется на моих губах.
— Dio Mio,[9] она вовсе не стара! И не уродлива!
Я оперлась на туалетный столик и увидела свои длинные, унизанные кольцами пальцы с накрашенными ногтями. Подняла взгляд — из блестящей глади зеркала на меня смотрело чужое лицо: щекастое лицо итальянки, на французский манер разрисованное румянами и помадой. Лицо женщины, живущей при дворе с молчаливого попустительства короля.
— Уходите, — прошептала я. — Все уходите. Оставьте меня одну.
Малютка Анна-Мария поспешно вышла, но Лукреция не тронулась с места.
— Не позволяй, чтобы она доводила тебя до такого состояния. Ты — Екатерина Медичи, герцогиня Орлеанская, а она кто такая? Всего лишь любовница твоего мужа.
Я судорожно втянула воздух, силясь совладать со своей яростью.
— Верно, — услышала я собственный голос, который показался мне чужим. — Кто она? Да никто! Вдова королевского чиновника, бывшая гувернантка. Мой прадед — Лоренцо Медичи, повелитель Флоренции, моя родня восседала на троне Святого Петра. — Я резко повернулась к Лукреции. — И однако она смеет показываться при дворе! Смеет входить в зал бок о бок с моим супругом и смотреть на меня так, словно я ее служанка!
— Быть может, ей страшно. Она понимает, сколь много может потерять.
— Страшно? — У меня вырвался ядовитый смешок. — И кого же она боится? Меня?
— Именно. Ты — законная жена Генриха. Когда-нибудь ты родишь сыновей. Она ничего не может ему дать, кроме собственного тела. Но привлекательность ее не вечна, и она это понимает. Пускай она выглядит хорошо, но на самом-то деле вовсе не молода и целиком зависит от его верности. Подобных женщин часто бросают.
Я помолчала, обдумывая эти слова. Такое мне прежде в голову не приходило. Женщине, которую я увидела в зале, уже сейчас наверняка за сорок; в конце концов, у нее взрослые дети, она давно овдовела. Притом она, уж верно, знает, что король мне благоволит, раз не пожелал отослать, несмотря на отсутствие приданого. Не потому ли она решила появиться открыто, одетая в те же цвета, что и Генрих, будто дама со своим верным рыцарем? Неужели она поняла, что может потерять все?