Воцаряется мертвая тишина. Эркюль стоит, тяжело дыша, его взъерошенные волосы торчат, словно черные перья. Гуаст в предсмертном потрясении смотрит на кинжал, торчащий у него в животе. Черная кровь извергается из раны, и он, обмякнув, оседает на пол.
Тишину разрывает страшный крик Генриха. Шатаясь, сбегает он с помоста, и в это мгновение люди в масках, повинуясь властному жесту вожака, утаскивают Эркюля прочь. Вслед за ними обращаются в паническое бегство придворные, и наконец в зале остается один только Генрих.
Я вижу, как он падает на колени рядом с Гуастом, не замечая, что стоит в луже крови…
Настоящее обрушилось на меня, словно бурный поток весеннего паводка. Я стояла на коленях, протянув перед собой молитвенно сложенные руки.
— Госпожа моя, что случилось? — Лукреция наклонилась ко мне, лицо ее было бледно от тревоги.
— Помоги нам Боже, — прошептала я. — Эркюль убил Гуаста.
Мы добрались до Лувра в полночь, после двух дней безумной спешки. Во внутреннем дворе чадили факелы, задыхаясь в гнилостном тумане. Едва мы вышли из кареты и конюхи бросились разбирать наш багаж, я велела Марго отправляться прямиком в свои покои, а сама поспешила во дворец.
Он казался совершенно заброшенным. Идя по тускло освещенным коридорам, я не встретила по пути ни одного придворного, не услышала никаких звуков. Воздух в коридорах был холодный и затхлый; определив дорогу по канделябрам, развешенным на равном расстоянии друг от друга по стенам, и молчаливым гвардейцам, которые стояли на посту у галереи, я добралась до королевских покоев и, к облегчению своему, обнаружила там Бираго.
— Я жду здесь с тех самых пор, как это произошло, — сказал он; лицо его было восково-желтым от усталости. — Он заперся в спальне и никого не хочет впускать.
— А… Эркюль? — прошептала я.
— Бежал. Я снарядил людей на поиски, но пока что никто не знает, где он скрывается.
— Продолжайте искать. Он не мог уйти далеко. — Я теснее запахнула плащ. — Распорядись, чтобы в кухнях развели огонь, а потом принеси горячей еды. Ступай. — Я сопроводила свои слова взмахом руки. — Об этом я позабочусь сама.
— Госпожа… Вам следует знать… Тело… до сих пор там, в спальне.
Я кивнула и, подавляя дрожь, направилась к двери. Постучала. В этот миг я отчетливо вспомнила, как была здесь в последний раз, вспомнила обнаженного Гуаста, спавшего в постели Генриха.
Отклика не было. Я постучала снова, на сей раз громче, вслушиваясь в гулкое эхо, как будто дворец был совершенно пуст.
— Генрих! — позвала я. — Это я. Я здесь. Открой мне, сын.
Я уловила приглушенный звук движения, звяканье покатившегося по полу предмета, а затем Генрих отозвался глухим, безжизненным голосом:
— Уходи.
— Нет, Генрих, прошу тебя, открой. Я… Я хочу увидеть его.
Наступило долгое молчание. Я подумывала уже, что придется приказать выломать дверь, но тут услышала скрип повернувшегося в замке ключа. Схватив стоявший поблизости подсвечник со свечой, я толкнула дверь.
Несмотря на холод, в лицо мне ударила нестерпимая вонь. Я заметила на буфете незажженный канделябр, подошла к нему и своей горящей свечой поочередно коснулась вощеных фитилей. Пламя вспыхнуло, разгоняя темноту. Генрих сидел на краю кровати, длинные пряди волос падали ему на лицо. На нем был тот же алый с золотом камзол, что и в моем видении, только рукава камзола были расстегнуты и манжеты рубашки болтались на запястьях окровавленными клочьями.
За спиной у него на кровати лежал раздувшийся труп Гуаста.
Сердце мое словно разорвалось надвое.
— Он… он не попрощался, — смятенным голосом проговорил Генрих. — Я твердил ему, что негоже уходить, не попрощавшись… — Он поднял голову, и у меня едва хватило духу смотреть в его затравленные глаза. — Почему, матушка? Почему они так поступили?
— Не знаю, — пробормотала я и шагнула к нему. — Сын мой, ты должен проститься с ним. Он услышит тебя, хотя и не сможет ответить. Потом мы похороним его, как подобает…
— Я не могу! — Генрих застонал, закрывая лицо руками. — Не могу отпустить его в темноту! Он терпеть не может темноты. Он… он вечно хочет, чтобы на ночь у кровати оставляли свечу.
— Мы оставим ему свечу.
Голос мой прозвучал на удивление спокойно, хоть сердцем я скорбела о сыне: ему выпало пережить такое горе, познать боль утраты, которую неспособно излечить время.
— Пойдем со мной. — Я протянула руку.
Пальцы Генриха были вялы и холодны, на них запеклась кровь. Мне представилось, как он в одиночку выносит тело Гуаста из зала, несет вверх по лестнице, через галерею, к дверям спальни…
Рука Генриха с силой сжала мою ладонь.
— Я хочу, чтобы их всех арестовали и посадили в Бастилию — Эркюля, его кровожадных подручных, всех, кто замешан в этом… Но более всего я хочу уничтожить наваррца.
Я замерла, заглянула в его широко раскрытые глаза.
— Почему… почему ты думаешь, что он причастен к этому?
Генрих встал, взял с буфета какую-то вещь и протянул мне; то был кинжал, которым убили Гуаста. Лезвие кинжала во всю длину покрывала засохшая кровь, а на рукояти я, потрясенная до глубины души, увидела эмблему Генриха Наваррского — переплетенные серебряные цепочки.
— Это его герб. — Голос Генриха похолодел. — Он подговорил на убийство Эркюля, но на самом деле убийца — он, наваррец. Это его рук дело. Он убил моего Гуаста. Я хочу отомстить ему.
Не ответив, я взяла кинжал, и он показался мне невероятно тяжелым. Потом позади нас раздалось деликатное покашливание, и я, сдавленно вскрикнув, обернулась. Это был Бираго, и в руках он держал накрытый крышкой поднос. Когда из-под крышки поплыл к нам запах горячей еды, в глазах Генриха заблестели слезы. Опершись на мое плечо, он позволил мне увести его из пропахшей смертью комнаты — словно, кроме меня, ему в этом мире опираться было больше не на кого.
Несколькими часами позже, когда в зимнем стылом небе появились розовые отблески зари, я вернулась в свои покои. Генриха, которому доктор Паре дал лошадиную дозу ревеня и мака, уложили в постель в другой комнате, как можно дальше от его спальни, а Бираго между тем надзирал за уборкой: слуги унесли труп Гуаста и принялись наводить чистоту в королевских покоях.
Меня ждали Лукреция и Анна-Мария, а еще Марго. Она сидела на скамеечке для ног, держа на коленях мою дряхлую шестнадцатилетнюю любимицу Мюэ. Когда я медленно вошла, измотанная настолько, что едва держалась на ногах, Марго переложила Мюэ на ее подушку.
— Эркюль в Шамборе, — сказала она. — Я дала кое-кому знать, что желаю поговорить с ним. Пары взяток хватило, чтобы добиться своего.
Я смерила ее взглядом. Горький опыт научил меня, что Марго никогда и ничего не делает просто так. С какой стати она по доброй воле сообщает мне подобные сведения?
— Шамбор — охотничий замок. В это время года там всегда пусто. С чего бы Эркюлю отправляться туда в одиночку?
— Потому что он отправился туда не в одиночку. С ним люди. Шамбор их как раз вместит.
— Люди? И сколько же их там?
— Ходят слухи, что он собрал целую армию и намерен двинуть ее против Генриха. — Марго притворялась равнодушной, однако я уловила в ее голосе дрожь страха — впервые с тех пор, как она совершила свою страшную месть. — Эркюль просто дурачок. Он не понимает, что творит. Я… я не хочу, чтобы он попал в беду. В этой семье и так уже было пролито слишком много крови.
— И это все? — Я твердо встретила ее взгляд. — Что ж, тогда мы завтра же отправимся в Шамбор. И вот что я скажу: если Эркюль и вправду тебе дорог, ты изыщешь способ пробудить в нем благоразумие, пока не станет поздно.
Глава 35
В сопровождении гвардейцев мы отправились в долину Луары. Я подробно расспросила Марго и не обнаружила никаких скрытых побуждений, никакой причины, кроме искреннего желания спасти Эркюля от гнева Генриха. Неужели после того, как мы вместе оплакивали Клод, у нее открылись глаза и она осознала, что, кроме родных, у нее никого нет, что без нас она останется воистину одна в целом мире? Тесная связь, которая установилась между нею и Эркюлем после резни в Варфоломеевскую ночь, не поддавалась никаким объяснениям, однако беспокойство Марго за Эркюля я посчитала знаком, что она далеко не так бессердечна, как кажется. На долю Эркюля с детских лет выпало немало страданий. Оспа изуродовала его лицо и тело; при дворе он был всеобщим посмешищем, а теперь еще волей судьбы оказался наследником трона, к чему был совершенно непригоден. Вспоминая слова, которые вырвались у Марго в день возвращения Генриха, я гадала, не видит ли она в младшем брате некое подобие себя самой? Ведь она на свой лад тоже была среди нас чужой, отверженной, замужней, но лишенной мужа, бездетной и неприкаянной в мире, где больше не могла исполнять роль избалованной музы.
Какова бы ни была причина такого поведения, сейчас я нуждалась в Марго. Если кто-то и мог образумить Эркюля, то именно она. Так думалось мне. И эта мысль лишь укрепилась, когда наша карета свернула на дорогу к охотничьему замку Франциска I. Под стенами раскинулось море походных палаток, а между ними сновали сотни солдат.
Карета резко остановилась. Под взглядами ухмыляющейся солдатни мы с Марго выбрались наружу. Я никогда и представить не могла, что Эркюль способен собрать такую внушительную армию — достаточную, чтобы осадить целый город. Я обоняла запах немытых тел, видела алчный огонь, горящий в глазах этих людей. Настоящий сброд, которым кишат темные закоулки, который за плату готов на любое преступление, — вот какова была армия моего сына, грабительская шайка обедневших иностранных наемников, разбойников, убийц и заурядных воров. На свое денежное содержание Эркюль вряд ли мог удовлетворить ненасытные аппетиты этого отребья.
Сбор этого войска явно оплатил из своего кармана некто, обладающий солидными средствами. Возможно ли, чтобы это был Генрих Наваррский? С тех самых пор, как я увидела кинжал, принесший смерть Гуасту, меня одолевали подозрения. Наваррец никогда не казался мне беззастенчивым авантюрист