Полицейский напоследок просит осмотреть ее руки. Лара показывает. Есть несколько свежих царапин. Есть земля. Она ждет, что он потребует снять отпечатки, и готовится протестовать. Но ее сразу же отпускают.
В лаборатории уже ждет Алиса. Алиса говорит, пока Лара надевает халат и перчатки.
– Ты слышала? Про Ковчег? Я вообще в шоке, что такое могли сделать. Все-таки это историческое достояние.
– А что сделали-то?
– Разбили панель управления. Все расколошматили. До топливных баков, хорошо, не добрались, иначе взорвалось бы все к чертям собачьим. Но туда и не так просто добраться. Доступ к топливному отсеку только у городской администрации. Ты чего?
Лара стягивает перчатки.
– Да так. Рука зачесалась.
– Наверное, кожу сушит, да? Кондиционеры, отопление. Ты пользуйся кремом.
– Да… конечно.
Лара рассматривает руки, пытаясь понять, что искал полицейский и чего не нашел. Почему не снял отпечатки. Но не находит ответа. Она надевает новую пару перчаток.
– Говорят, что появилась какая-то теория заговора. Что связь с Землей можно установить, но администрация не дает. Чтобы сохранить независимость. Может, поэтому и залезли туда… хотели связаться.
– Если бы можно было, уже бы сделали. Даже администрация. У нас же не хватает ресурсов. Давно бы обратились, – Лара говорит ровно. За столько лет эмоции протухли, как и надежды.
Она открывает файл и начинает записывать все, что произошло со вчерашнего вечера до этого момента. Кроме провала ночью. Когда она не слышала сирену.
Алиса звякает склянками за спиной.
– Возможно, все это – просто по-настоящему крепкий сон.
Лара допечатывает слово. Затем оборачивается:
– Что ты сказала?
Алиса пристально смотрит на нее. Между ее бровей застывает морщинка.
– Прости, пожалуйста, я прослушала.
– Я сказала, что, возможно, это просто спекуляции. Ты себя хорошо чувствуешь?
Лара не чувствует себя хорошо уже много лет. Но она кивает Алисе.
– Просто прекрасно.
Лара отправляет файл с пересказом этого утра себе на браслет.
Вечером она отправляется к Ковчегу. Она хочет посмотреть издалека. Наверняка там все перекрыто. Но она ошибается – возле Ковчега нет ни охраны, ни заграждений. Лара вводит через браслет свой код доступа. Он еще работает. Она открывает дверь и опускает лестницу, а потом забирается по ней.
На высоте захватывает дух. Над лесом плывет туман. Сверху Копоть похожа на Землю. Лара надеется, что когда дойдет до третьей стадии болезни, для нее уже не будет разницы, где она и кто она.
Она проходит внутрь. Ориентируясь по навигатору в браслете, находит сначала спальный отсек. Затем капитанский мостик. Все раскурочено. Стекло уже убрали.
– Вам сюда нельзя.
Лара вздрагивает. Полицейский, ну конечно. Как же его зовут, Бергер? Нет, Бергер – это фамилия Алисы.
– Я думала, если нельзя, то будет закрыто.
Полицейский качает головой.
– Не закрыто. Все уже убрали. Но в вашем состоянии лучше не ходить сюда.
– С чего бы?
– А с чего бы вам сюда ходить? Может, что-то знаете о вандалах?
– Нет. Я пришла, чтобы почтить память. Мы прибыли сюда на нем.
Полицейский разглядывает стены и потолок. Вздыхает.
– Понимаю. К сожалению, теперь он вряд ли куда-то полетит. Вся панель разбита.
– Как будто раньше мог. Те, кто умел его пилотировать, умерли. Новых пилотов никто не обучил.
– Верно. Отец мне рассказывал кое-что, но… – полицейский пожимает плечами.
– А ваш отец?..
– Бен Коул, он занимался посадкой этого корабля. Он умер три года назад.
Лара вздыхает. Так вот почему лицо показалось ей знакомым.
– Соболезную. Я помню вашего отца. Вы на него похожи.
Полицейский подается вперед.
– Правда? Помните его на Земле? Или в первые годы здесь?
Лара теряется.
– Ну… я… честно говоря, мы близко не общались. Все тогда больше думали о выживании. Но я его помню, он очень отзывчивый и добрый человек.
Лара не сразу обращает внимание, что говорит о покойном в настоящем времени. Ей неловко. Но полицейский этого, кажется, не замечает.
– А помните что-то о Земле? Он любил о ней рассказывать.
Лара садится в одно из кресел. Земля – синий марбл. Гладкий и холодный. Когда болезнь подберется к ее сердцу, оно тоже станет таким.
– Там очень красиво, – говорит она. – Одна из лун похожа на нее.
– Одна из лун? – спрашивает полицейский с улыбкой.
– Да. Меера. Она тоже синяя.
– Понятно.
Они молчат.
– У меня осталась семья на Земле. Сын. У него была игрушка – шарик такой маленький. Из стекла с переливами. Всегда напоминал мне маленькую Землю.
Полицейский хмурится. Лара жалеет, что рассказала. Сейчас он скажет что-нибудь сочувственное, и будет совсем тошно.
– Так вы нашли, кто сломал панель? – быстро говорит она.
– Ждем результатов экспертизы.
Лара молчит. Страх снова накатывает волнами. Хочется признаться, чтобы этот ад закончился. Но она не решается.
Когда пищит браслет полицейского, Лара вздрагивает. Она ждет вердикта, пока он читает сообщение. По его глазам Лара пытается угадать, что он думает. Он выглядит встревоженным.
– Пойдемте, я провожу вас вниз.
– Что-то узнали? – спрашивает Лара. Ей кажется, если она сейчас встанет из кресла, то упадет.
– Можно и так сказать.
В ушах шумит. Лара боится упасть в обморок, но на воздухе становится лучше. Зимой, когда торфяники не горят, воздух на Копоти очень чистый. Летом – хуже, чем на Земле.
– Вы доберетесь домой? Мне срочно нужно в участок.
Лара кивает. Ей тяжело идти. Ноги дрожат.
Через час раздается звонок в дверь. Лара не собрала вещи. Она парализована страхом. Лара не знает, чего именно она боится. Того, что она сделала? Того, что еще могла сделать, но о чем не знает? Того, что не владеет собой?
Она думала, что будет легко – как укол анестезии, но вышло еще хуже. Почему, почему решение, которое казалось простым, приводит к таким мучениям?
За дверью – полицейский Герхард Коул, сын Бенджамина Коула.
– Я должен с вами серьезно поговорить.
Он достает что-то из кармана. Лара думает, что это наручники. Но это маленький предмет. Лара берет его в руки. Синий и гладкий шарик. Ее начинает трясти.
– Откуда это у вас?
– Мы разговаривали прошлой ночью. Я патрулировал улицы. Видел, как вы закапывали этот шарик возле дома. Вы тогда еще кое-что мне сказали. Вы не помните?
Лара мотает головой. Поздно уже отпираться. Она не помнит.
– Вы сказали, что лучше жить в белом сне, чем в серой реальности. И про шарик вы мне еще тогда рассказали. Про сына.
Лара молчит. Моргает. Слезы катятся по щекам, она вытирает их медленно.
– Вы арестуете меня?
Полицейский хмурится.
– Нет, за что? А, погодите… – он делает паузу, его лицо проясняется. – Вы думаете, это вы разбили панель? Нет, не вы. Мы с вами той ночью разговаривали, как раз когда это сделали. Когда включили сирену.
Такого облегчения Лара не испытывала ни разу в жизни.
– Правда? Господи…
Слезы все текут и текут. Лара не успевает их вытирать. Полицейский дает ей платок и сжимает плечо.
– Я думала… это я сделала.
– Не вы, нет. Но вы меня обманули. Вы не пьете таблетки.
Лара плачет сильнее.
– Я не могла. У меня не было никаких сил. Я все, все потеряла из-за этой чертовой планеты. Они бросили нас тут. Я ждала семью. Я не знала про болезнь. И оказалась не готова.
Говорить правду – облегчение. Лара успокаивается. Надо же, она думала, что выплакала все слезы десять лет назад, когда поняла, что теряет память.
– Я думала, когда окончательно все забуду, станет легче.
Теперь, когда все выяснилось, говорить правду – облегчение.
– Я не могу себе представить, что вы чувствуете. Но я думаю, что вы очень смелая. Не только потому, что прилетели сюда. Все это преодолеть тоже нужна смелость. А болезнь – не выход. Вам надо жить, Лара.
Он говорит негромко, как с нашкодившим ребенком. Лара сжимает в кулаке детскую игрушку. Он прав, как бы ей не хотелось это признавать. Нет никакой анестезии. Все, чего она лишилась, останется с ней.
Смелая Лара. Шарик в руке теплый на ощупь.
– Я попробую.
Анна Гришина. Бок о бок
Из большой комнаты доносится шум выстрелов и сирена то ли скорой, то ли полиции, сменяющаяся через пару минут звуками рекламы. Татьяна стоит на кухне в ярком фартуке с ничего не значащей для неё надписью Do what you like и жарит котлеты. Она всегда добавляет в них ужасно много масла, чтобы ничего не пригорало. Раскалённое масло шкварчит, летит во все стороны и брызгает на стены. Татьяна отмоет их в мае во время генеральной уборки, а сейчас только начало осени.
Они с Сергеем поженились восемнадцать лет назад. Познакомились на последнем курсе института на дне рождения её одногруппника. Встречались по вечерам то у Серёжи дома, то у Тани, съездили вместе на море, а потом вернулись и устроили свадьбу. Деньги тогда собрали родители, потому что никто из них двоих ещё не работал, а пожениться уже очень хотелось. Было человек шестьдесят. Гости много пили, играли в дурацкие конкурсы, пели и кричали, будто соревнуясь, кто из них больше радуется за молодожёнов. А Таня с Серёжей, счастливые и влюблённые, прятались ото всех под столом и целовались.
После свадьбы они сразу же въехали в квартиру, которую им подарил Серёжин дядя-генерал. Первое время они подолгу валялись на диване, закинув друг на друга ноги, читали, обсуждали всё и ничего, ели и спали. А потом пришлось начать работать. Ни Серёже, ни Тане работа не нравилась, но у Тани появилась веская причина свою бросить – через два года после свадьбы родился Саша, и она ушла в декрет.
Сначала они ужасно радовались сыну, даже слишком – никак не могли от него оторваться. Носились по очереди к кроватке проверять, как он там спит, фотографировали его каждый день на память и всё ждали, когда он уже заговорит. Но потом как-то слишком быстро устали, и не было понятно, от чего именно – от того, что они стали родителями, или друг от друга. А может, и от всего вместе. Им всё казалось, что они не успели побыть молодыми, и оба они боялись об этом сказать. Таня обижалась на Серёжу за то, что он не мог попросить свою неработающую маму иногда сидеть с внуком. Ей хотелось хоть изредка иметь возможность видеться с подругами и отдыхать от домашних хлопот. Серёжа обижался на Таню из-за того, что они не обсудили, хотят ли они ребёнка.