Мама кричала, плакала, просила не трогать ее, сыпала проклятьями, но он будто ее не слышал, все наносил и наносил удары. Женские крики сменились неразборчивыми хрипами, но монстр в лице отца не останавливался, он говорил, что, если она кому-то скажет, если попробует сбежать, он не оставит от нее и следа. Он кричал, что ее выродки сдохнут. Под выродками он, конечно же, имел в виду собственных детей.
Азарину так хотелось защитить мать, но страх парализовал конечности. Он тихо всхлипывал, сидя в шкафу, и наблюдал за происходящим через широкое отверстие для ключа в створке шифоньера.
Крики затихли, отец вышел, а мама резко повернулась к шкафу лицом и отрицательно покачала головой как раз в тот момент, когда мальчик хотел выйти.
Она остановила его этим своим жестом, она обезопасила сына, поднялась на ноги и вышла из комнаты, зажав что-то в руке. Больше он не видел ее живой. Через час маму нашли во дворе, она выпала из окна. Случайно…
Сергей просидел в шкафу до поздней ночи. Он слышал разговоры отца со своими дружками, то, как они ловко обстряпали уголовщину, превращая ее в трагедию. Слышал и понимал, что теперь знает слишком многое. Понимал и боялся быть замеченным.
Тогда к ним не приходила милиция, никто и никого не допрашивал. Это был несчастный случай – женщина мыла рамы и выпала из окна. Что-либо доказать было просто невозможно. Отец при должности, звании, на короткой ноге с администрацией, а потому ему верили беспрекословно. По сути, это была самая настоящая мафия. Моральные уроды, делающие все, что пожелают.
Сергей помнил об этом всегда. И когда отец поднял руку на Татку, ей повезло, что Азарина в тот день отпустили в увольнение из училища, помнил, когда много лет спустя запрятал его в психушку, медленно доводя до того, что случилось с их матерью. Помнил…
Закончив работу уже ближе к ночи, Азарин позвонил сестре, все эти воспоминания навеяли на него какую-то жуткую тоску, когда хочется услышать родной голос. Татка так и не улетела на Бали, осталась в Москве, и, как он понял, все у нее было хорошо.
В особняк вернулся в полночь, не хотел заходить в основной дом, поэтому отправился в гостевой, прихватив с собой бутылку виски.
– Ну, с тридцатичетырехлетием тебя, Сережа, – отсалютовал откупоренной бутылкой, смотря на свое размытое отражение в окне, и сделал глоток.
В дверь послышался тихий стук, и он раздраженно повернулся.
– Меня нет! – повысил голос, но дверь все равно открылась. – Какого чер… – замолчал, опуская руку с бутылкой вниз.
– Я… – Алёна растерялась, не ожидала увидеть его в таком состоянии. Точнее, не предполагала, что он вообще может выглядеть так помято. И это еще мягко сказано. В воздухе витало что-то нехорошее. Слишком плохие, злые эмоции. – Извините, – пробормотала совсем тихо, понимая, что она совершенно не вовремя.
– Алёна, иди в дом, – сказал, спокойно коснувшись глазами ее лица.
Отрада кивнула, нервно дотронувшись до шеи ладонью, у нее словно потянуло мышцу.
– Простите, – извинилась уже в его спину, к тому моменту Азарин отвернулся, а она поставила принесенную коробочку на кофейный столик и торопливо вышла на улицу.
Когда дверь захлопнулась, мужчина прошелся вдоль окон и уселся в кресло, закидывая ноги на стеклянную поверхность, ту самую, где Отрада оставила маленькую коробку с таким же миниатюрным бантиком.
Когда Сергей ее заметил, ему стало неуютно.. Не сказать, что у него была какая-то совесть, он бизнесмен и давно распрощался с подобным понятием, но где-то глубоко внутри что-то дрогнуло. Губы искривились в улыбке, и он с интересом повертел коробку в руках, снимая крышку.
Алёна очень быстро вернулась в дом, ощущая смущение. Ей казалось, что она увидела что-то запретное, не предназначенное для ее глаз. Увидела и сбежала. А что ей еще оставалось делать? Азарин был не в настроении, а она своим приходом лишь подлила масла в огонь.
Быстро взбежав по ступеням, девушка оказалась в выделенной ей комнате и, приняв душ, залезла в постель. Но сон не шел. Она долго ворочалась, открывала глаза и смотрела в потолок, ощущала эту пустоту ночи вокруг и то, насколько ей было одиноко.
Она всегда себя чувствовала чужой, отличающейся от других. В ней не было огонька, который никогда не угасал в Алиске или же в ее собственной матери.
Мама была бойкой, независимой, женщина, про которую говорят: и коня на скаку, и в горящую избу…
А вот Алёна являлась ее полной противоположностью. Не любила большие скопления людей, боялась обидеть словом или действием, а потому очень тщательно подбирала слова. Была слишком сдержанной, точнее зажатой. Она пробовала, не раз хотела вжиться в роль роковой красотки, души компании, но как итог возвращалась обратно, в свою тихую и такую спокойную гавань. Скрывалась от посторонних глаз, замыкалась в себе. И ей это нравилось, нравилось быть такой.
В подростковом возрасте она воспринимала свой характер как что-то ужасное, чувствовала неодобрение, слышала разговоры одноклассников о том, что она серая мышь, которая всех сторонится, и ночами рыдала в подушку. А потом… потом просто выросла, окрепла морально и поняла, что это только ее жизнь, и только ей решать, какой она будет.
В очередной раз перевернувшись на бок, Отрада зевнула и встала с кровати. В горле пересохло, хотелось пить. Спустившись вниз, девушка прошла через гостиную в кухню, а на обратном пути замерла у кофейного столика, затаила дыхание – Сергей спал на диване, лежал на спине, сложив руки на груди. Ее немного удивила открывшаяся перед ней картина, Алёна глупо улыбнулась, переступила с ноги на ногу, а спустя пару минут принесла ему плед. Хотела накрыть мужчину, склонилась, и он резко открыл глаза. Девушка вздрогнула, отдернула руки, а ее зрачки забегали по его покрытому щетиной лицу с опасением. Она чувствовала эту бешеную энергетику чего-то темного и такого запретного. Пальчики на ногах поджались, и она незаметно для себя выронила принесенный плед на пол.
Азарин прищурился и не раздумывая потянул ее на себя. Все произошло так быстро, что Отрада не успела ничего сообразить. По инерции двинулась вперед, оказываясь прижатой к спинке дивана. Его пальцы коснулись ее щеки, спустились к подбородку, скользя по изящной, тонкой шее к ключице.
Алёна оторопела, в голове было слишком шумно, она слышала стук своего сердца, учащенное дыхание, неосознанно приоткрывая губы, чтобы выдохнуть, избавиться от этих сумасшедших эмоций, когда ты не чувствуешь собственное тело и словно под гипнозом смотришь в чужие глаза не отрываясь.
– Спасибо за подарок.
Он сказал это тихо, прошептал в самые губы, втягивая аромат ее кожи с примесью персикового масла для тела. Рука легла на Алёнино бедро, сжимая в кулак край шелкового халата цвета спелой вишни.
Отрада чувствовала запах алкоголя и то, как начинают дрожать ее пальцы. Сознание вмиг вытащило наружу все самые ужасные моменты последнего месяца, в горле встал ком отчаяния и обиды. Девушка отрицательно покачала головой, больше не ощущая мужских прикосновений. Кожа, до которой он касался, горела огнем, впрочем как и она сама. Ее словно разделили надвое, одна ее часть желала близости, прикосновений, вторая же яро отвергала хоть какой-то намек на вышеперечисленное.
Азарин сжал пальцы, а после положил уже раскрытую ладонь на Алёнкину спину. Это притяжение невольно сводило его с ума, не давало покоя. Вся присущая ему сдержанность летела к чертям с ужасно высокой скоростью, а руки сами тянулись к ее телу. Его непреодолимо влекло к ней. Всякое понимание происходящего терялось в мареве густого тумана и было сейчас абсолютно ему неподвластно. Какие-то дикие инстинкты. Рефлексы.
Она говорит ему немое нет, но он продолжает ее трогать, гладить спину, плечи, слишком хаотично. Обводит ее губы большим пальцем, тянет за подбородок и не хочет слышать нет. Где-то глубоко внутри страшно опасается ее отказов, но она молчит. Лишь приоткрывает губы, которых касается его язык.
Он поглощает ее рот, ощущая в ней потерю напряжения. Алёна становится мягкой, податливой, ее ладонь ложится ему на грудь поверх тонкого материала рубашки – обжигает.
– Я так не могу, – Алёна отстраняется, – прости.
Его руки все еще на ее теле, и кажется, он не готов отступить. Не хочет этого, не хочет, но прислушивается к ее словам. Соглашается с ней, но так нагло и самонадеянно целует вновь. Обнимает крепче, ведет большим пальцем вниз, небрежно задевая ее напряженный сосок, и убирает руки. Перекатывается на спину, сгибает локти, устраивая ладони под свою голову.
Сергей слышит ее дыхание, видит боковым зрением, что она продолжает лежать рядом не шевелясь, , и прикрывает глаза.
Через минуту Азарин слышит шорох, а после чувствует, как она придвигается ближе, цепляется пальцами за его рубашку, устраиваясь где-то у плеча. Уголки губ мужчины приподымаются, он вытаскивает руку из-под шеи и обнимает Алёну.
– У тебя что-то случилось? – она спрашивает тихо, набирая в легкие больше воздуха.
Сергей качает головой и смотрит в тускло освещенный потолок. В гостиной горит верхний свет на самой минимальной яркости.
– Не сегодня, – отрицательно качает головой, – слишком давно. Как ты себя чувствуешь? – поворачивается, касаясь женской припухшей скулы.
– Нормально, сейчас уже гораздо лучше. Я пойду, – садится на диван, – спокойной ночи.
Она уходит, вынуждая его смотреть в свою спину. Каждый ее шаг отдаляет их на тысячи километров, у лестницы Алёна ускоряется, почти бегом добирается до комнаты, прижимая к красным, горящим огнем щекам свои холодные ладони.
Все это слишком для нее волнительно, а ведь в начале этого дня она даже и подумать не могла… Трогает губы, улыбается. Не могла подумать, но стоит сейчас с глупой радостью в глазах. Она, радость, закрадывается в самые потаенные уголки души, лишает воздуха и такого пойманного на миг спокойствия.
Отрада садится на кровать, подтягивает колени к груди и завороженно смотрит на дверь. Может быть, ей не стоило сбегать? Думая об этом, слышит шаги в коридоре и затаивает дыхание. Они удаляются, а она ловит себя на том, что разочарована. В себе или же в моменте? Наверное, внутренне она чего-то ждала, чего-то сумасшедшего, непредсказуемого… Накрывает рот ладошкой, а после облизывает пухлые губы и уходит в душ. Ей нужно умыться.