Этих троих возили из города в город, устраивая публичные экзекуции. 20 января 1536 г. на площади Мюнстера, пред ратушей, их приковали к столбам железными ошейниками и разорвали раскаленными щипцами. После чего тела поместили в клетки и подняли на башню церкви Святого Ламберта.
Мюнстерская коммуна просуществовала чуть больше года: с 25 февраля 1534-го по 25 июня 1535 г.
Коммунизм ли это? Да. И альбигойцы, и Дольчино, и анабаптисты исходили из того, что надо построить новое общество равных, совместно живущих и работающих. Такое, чтобы в нем люди как можно меньше отличались друг от друга.
Очень интересно исследование В. Р. Шафаревича о том, что «хилиастический», он же утопический социализм — своего рода заболевание культуры. Общество существует, история движется за счет того, что люди разные — за счет своего рода «разности потенциалов». Как ни старайся, до конца «всех уравнять» и «все поделить» не удается. Но чем в большей степени реализуется эта утопия, тем больше общество лишается способности к саморазвитию. Владимир Ростиславович приводит устрашающе длинный список примеров, когда коммунистическая утопия реализовывалась — и неизменно губила пораженное утопией общество. Своего рода раковая опухоль цивилизации.{119}
Похожее явление отметил и Лев Гумилев: он поэтично и метко назвал такие объединения «антисистемами», то есть врагами реально существующего мироздания. Реальные народы подобны полнокровным и разным телам, но антисистемы подобны теням: они плоски, серы и везде одинаковы. Их цель — уничтожение и самоуничтожение.{120}
Став поклонником антисистем, Карл Маркс сумел пойти дальше предшественников.
Действительно, у всех революционеров реальный мир вызывал только ненависть. Коммунисты отрицали и стремились разрушить все исторически возникшие отношения и связи: отношения в семье, индивидуальной любви, материнства и отцовства, собственности, денег и экономических отношений.
Но никто прямо не призывает к его разрушению. От Томаса Мора до Фурье социалисты в основном рассуждали о том, как прекрасна утопия, противопоставленная реальности. Этим продолжали заниматься Беллами и Герцка. У анархистов — Прудона, Бакунина, Кропоткина, — тоже много говорится о чудесном завтрашнем дне анархии, матери порядка.
Бланки уже почти не рассказывает о прекрасном будущем. Он в основном критикует реальность и дает весьма практичные советы, как захватывать власть, готовить оружие и так далее.
Карл Маркс совершил следующий шаг: окончательно стал теоретизировать не о самой утопии, а о том, как получше внедрить ее в реальность. Не просто отрицать мир, а говорить об его уничтожении, как важнейшей цели.
У Маркса вы не найдете сладких описаний коммунизма. Но он нашел предшественников, которые внедряли в реальность коммунизм, уничтожали реальный мир, и предлагал учиться именно у них.
Была, конечно, и явная личная предрасположенность к разрушению.
«Сочетание со Христом внутренне возвышает, утешает в страданиях, успокаивает и дает сердце открытое человеческой любви, всему великому, благородному не из-за честолюбия, не из стремления к славе, а только ради Христа!»{121} — писал Карл Маркс в год окончания гимназии.
А потом юноша стал писать стихи. Наверное, он рассчитывал таким способом прославиться, но стихи, мягко говоря, его имени не обессмертили. Зато по ним можно судить об его внутреннем мире. Вот, например, «Скрипач»:
Мне не осталось ничего, кроме мести,
Я высоко воздвигну мой престол,
Холодной и ужасной будет его вершина,
Основание его — суеверная дрожь.
Церемониймейстер! Самая черная агония!
Кто посмотрит здравым взором —
Отвернется, смертельно побледнев и онемев,
Охваченный слепой и холодной смертью.
Или другое:
Адские испарения поднимаются
И наполняют мой мозг до тех пор,
Пока я не сойду с ума
и сердце в корне не переменится.
Видишь этот меч?
Князь тьмы продал его мне.{122}
Стоит добавить, что в ритуалах посвящения в некоторых сатанистских обществах посвящаемому подается «волшебный» меч.
В стихотворении «Бледная девочка» меньше больной изломанной символики сатанистского культа, но сказано еще откровеннее:
Я утратил небо и прекрасно знаю это.
Моя душа, некогда верная Богу,
Предопределена для ада.
А вот целая поэма «Оуланем». Само название — анаграмма библейского имени Иисуса Христа — Емануил, что на иврите означает «с нами Бог». Вот слова из поэмы:
Все сильнее и смелее я играю танец смерти,
И он тоже, Оуланем, Оуланем —
Это имя звучит как смерть.
Звучит, пока не замрет в жалких корчах.
Скоро я прижму вечность к моей груди
И диким воплем изреку проклятие
всему человечеству.{123}
И уж совсем хорошо еще одно раннее стихотворение Маркса:
И так я буду спускаться все ниже и ниже,
А за мной будет идти огромная толпа людей.
Они пойдут, издавая сильный шум и не заметят,
Как за ними проход заваливают огромные камни,
А отсветы моего факела на стенах
Сменяются отсветами совсем другого огня.{124}
В духе антисистем и чудовищное отношение Маркса к своей семье, в том числе к собственным детям, которых он пустил по миру и к которым был устрашающе жесток.
Карл Маркс — вполне типичный революционер: социопат, не принимающий окружающего, физически не способный вести семейную жизнь и систематически работать. Он материально несостоятелен, живет в мире своих и групповых выдумок, причем эти выдумки искренне считает реальностью и готов навязывать всем окружающим. Независимо от результатов. Как и все революционеры, он считал себя гением, а свои теории — истиной в последней инстанции.
Но и здесь он пошел дальше других: стал последовательным богоборцем и сатанистом.
Не случайно другой любовью Карла Маркса, кроме анабаптистов и альбигойцев, был уголовный мир. Рабочих, бродяг и уголовников он одинаково называл «пролетариями», что далеко от реальности.
Вообще-то пролетарии, люмпен-пролетарии, люмпены — это все вообще неимущие. Карл Маркс последовательно объединял под этим словом два весьма разных явления: рабочий класс — то есть работников наемного труда, и пролетариев по слабости духа или по убеждениям, то есть бродяг и людей преступного мира.
Любой человек, хоть когда-нибудь общавшийся с рабочими, хорошо знает — это обобщение неверно. Для рабочих часто очень важно как раз то, что они, может, и люди маленькие, но зато могут сами себя обеспечить честным трудом, а их семьи ни в чем не нуждаются. Никакой поэтизации люмпенства и нищеты, никакого воспевания бедности и вражды к частной собственности вы у рабочего не найдете.
В сущности, кто они — массы неквалифицированных рабочих конце XVIII-го и XIX вв.? Совершенно нормальные, в основной массе душевно здоровые люди, которые выброшены из мира патриархальной деревни и нашли в индустриальном обществе лишь такое, очень скромное место. У подавляющего большинства рабочих было весьма слабое тяготение к уголовному образу жизни, к разврату и отрицанию общепринятых ценностей. Очень хорошо это показано хотя бы в «Маленьком оборвыше» Джеймса Гринвуда,{125} где пьянство и воровство осуждаются самым решительным образом, а стать рабочим — совсем неплохой вариант для маленького бродяги.
Люмпены, люди с уголовного дна или просто с улицы — неимущие, и в этом смысле тоже пролетарии. Но никак не рабочие. В основном — люди, которым либо просто не хватает энергии для труда и нормальной жизни, либо психологически больные создания, для которых нет особой разницы между заработанным, выпрошенным и украденным. Они закономерно оказываются на дне жизни; в XIX столетии это «дно» даже территориально отделялось от мест обитания нормальных людей — в том числе, от рабочих слободок. «Хитров рынок» в Москве и Двор отбросов в Лондоне — это и есть места скопления люмпенов.
Если же совсем коротко, то люди, не имеющие собственности, могут или работать и зарабатывать на жизнь этим неквалифицированным, но честным трудом. Тогда это рабочие. Или они не работают, а клянчат или воруют. Тогда это подонки общества; в нормальные эпохи и в нормальных обществах с ними не церемонятся.
Но в представлении Карла Маркса, рабочие прочно отождествлялись с подонками общества, а преступные элементы именовались к ним «классово близкими». Не думаю, что многие рабочие согласились бы с «основоположником».
Не случайно Маркс пишет Энгельсу: «Он (пролетариат) вынужден меня защищать от той бешеной ненависти, которую питают ко мне рабочие, т. е. болваны». Оценку Маркса разделять не обязательно, но знать полезно.
Если рабочие Маркса ненавидят, то кто же эти самые пролетарии, которые его спасают? «Демократические элементы»? Но и он них Маркс пишет Энгельсу: «Стая новой демократической сволочи. Демократические собаки и либеральные негодяи». А Энгельс поддакивает: «Любить нас никогда не будет демократическая, красная или коммунистическая чернь».
Может, защитники Маркса — его партия? Партайгеноссен? Но о них тоже пишет Энгельс Марксу: «Какое значение имеет партия, т. е. банда ослов, слепо верящих в нас? Воистину, мы ничего не потеряем от того, что нас перестанут считать адекватным выражением тех ограниченных собак, с которыми нас свели вместе последние годы».