Именно в эти годы Алексей Толстой написал и свою «Аэлиту». Красноармеец Гусев, лихо бегающий по Марсу и вполне серьезно собирающийся то ли учредить на Марсе советскую власть, то ли присоединить Марс к РСФСР — персонаж с таким агрессивным зарядом, что никакая «белокурая бестия» ему и в подметки не годится.
Сложность в том, что разваливать государства, науськивая одну часть народа на другую, можно, а вот строить и охранять государства таким способом — никак не получится.
Захватили большевики власть случайно или по тщательно подготовленному плану — но захватили. Были большевики готовы к управлению государством или не готовы — они должны были или немедленно отказаться от захваченной власти и уйти в политическое небытие или научиться править государством так, чтобы не оказаться быстро сброшенными.
Это потребовало очень быстрой перестройки идеологии; требовалось хотя бы пригладить ее, сделать более приемлемой внешне. Ведь одно дело — разваливать систему, чтобы захватить в ней власть, и совсем другое — управлять уже захваченной системой. Новые задачи потребовали и очень быстрой перестройки идеологии; первые признаки чего проявились уже в 1922–1923 гг.
В начале 1920-х годов уже «они» убивают и жгут живьем «нас» — как в рассказах Бориса Лавренева и Бориса Пильняка. Пропаганда построена на идее «их» преступности, а «наша задача» формулируется как необходимость «их» остановить.
Но возьмем литературу более раннюю — то, что понаписали большевики или «классово близкие» к ним попутчики уже с конца XIX века. И везде мы увидим совершенно другую картину, в которой как раз мы (то есть коммунисты, пролетарии, рабочий класс, наши, одним словом) избивают, пытают, насилуют, сжигают в паровозных топках их (то есть представителей буржуазии).
Созданием образа врага грешит и сталинская пропаганда, поднимавшая на щит рассказы Лавренева и романную жвачку Эренбурга — но там враг потому отвратителен, что жесток и иррационально ненавидит рабочих и крестьян. С чего у него такая ненависть — непонятно, видимо, от антагонистических отношений. Но вот ненавидит, смертельно опасен — потому и враг, тем и вызывает ответную ненависть.
А в пропаганде большевизма буржуя ненавидят по более простой причине — он существует. Других причин нет, но положительные герои Бабеля, Багрицкого, Алтаузена ненавидят «буржуев», то есть всех, у кого есть образование и хоть какая-то собственность. И постоянно совершают по отношению к ним поступки, мягко говоря, непозволительные — вплоть до убийства.
В творениях писателей-большевиков (Красиков, Иванов, Шагинян) или близких к ним (Федин, Чуковский, Эренбург, Горький) мир вообще не особенно привлекателен. Большая часть названных мною писателей вряд ли известна читателю — разве что он специально интересовался историей литературы. Но уж Горького-то знают все! Своим талантом этот человек завоевал право остаться в истории даже тогда, когда схлынула породившая его волна. Почитаем?
Так вот: в автобиографических романах Горького нет буквально ни одного привлекательного персонажа. Даже внешне привлекательного. Иногда мелькают «не знакомые с медициной» или «загорелые» тела пролетариев. Но как лавочник — жирное пузо, нездоровая кожа, «жирный смех». Как инженер — козлиная бородка, прыщи, нелепая улыбка, косорукий, кособокий, вечно что-нибудь теряет и роняет.
Женские персонажи еще противнее, поскольку вечно добавляются то косо застегнутая кофта, то испачканные вареньем щеки, то еще что-нибудь в том же духе.
Если я не прав — покажите мне у Горького хотя бы одно приятное, вдохновляющее описание людей или их отношений. Их нет.
Самые сильные, запоминающиеся описания у Горького — сцены порки, сцены драк, убийства кошки каким-то дворником. Не спорю: абсолютно все в этом мире заслуживает описания. В конце концов, живописания Горького, помимо всего прочего, вызывают отвращение к жестокости — и уже этим полезны. Но ведь противовеса жестокости, грязи и гадости у Горького попросту нет. И ничего, кроме грязи и жестокости, тоже. Разве что описание теплых отношений мальчика с бабушкой — но это единственный «светлый луч в темном царстве». Все остальное — просто мрак. Даже если описывается любовное свидание — то это «кошелками свисают» груди, нелепое пыхтение, ругань, неприятные телодвижения, противные звуки и запахи.
Что-то красивое у Горького бывает только в некоем параллельном, выдуманном мире, в мире его ранних романтических произведений («Данко», «Старуха Изергиль», «Песня о Соколе»). В реальном мире ничего хорошего автор замечать не способен.
Анабаптистам, наверное, произведения Горького тоже очень понравились бы; такая картина мира очень соответствовала их вере, Но вообще-то хочется хотя бы перерыва в живописании мерзостей. И в мерзком описании того, что должно бы, по идее, осмысливать человеческую жизнь.
Все «буржуи» у Горького противны — в том числе и все интеллигенты. А положительный герой кто? Конечно же, «борец за правое дело» — профессиональный революционер, как Павел в «Матери» или, на худой конец, бунтовщик Фома Гордеев — он-то хороший, а все остальные — дрянь дрянью. Но не обязательно борец. Весьма положителен и уголовник Челкаш, противопоставленный отвратительному крестьянскому сыну, который хочет собственности. Челкаш — это социально близкий!{156}
И у других писателей околобольшевицкого круга то же самое. Единственные привлекательные герои у Ильи Эренбурга — или революционеры, или уголовники. Вроде некоего молодого человека, который вернулся с фронтов Первой мировой и с тех пор живет воровством и подачками, ночует в парках, словом, ведет жизнь бродяги.{157} Очень положительный персонаж, в отличие от его нелепых глупых родственников, предпринимателя и профессора. Старые дураки не понимают, что старый мир кончился, и тем более не радуются этому. А юноша проникся и живет соответственно.
Мир Горького и Эренбурга — типичный пример авторской фантазии, в которой жить ну совершенно не хочется. Дело даже не в том, что описываются вещи очень непривлекательные, а в том, как они описываются. Опыт авторов? Но ведь и Олдингтон, и Толкиен — тоже солдаты Первой мировой. Оба бежали в редеющей цепи; оба слышали, как чавкают пулеметные пули в тех, кому повезло меньше; оба мучились «медвежьей болезнью» от стресса и скверной пищи под артиллерийским огнем, в загаженных мокрых окопах. Опыт одинаковый — но первый вышел через него на «Англию-суку», а второй почему-то создал новое направление в литературе, фэнтези, и написал несколько на удивление светлых книг.{158}
Мир романов и рассказов Алексея Толстого хоть чуть приятнее колорита Эренбурга. Но стоит ему написать нечто «партийное» — и появляется странный мир, в котором после сближения с некой звездой почему-то никому не хочется работать и зарабатывать деньги, рабочие не слушаются буржуев и вообще весело бродяжничают и пьянствуют, а поддержание порядка, создание каких-то ценностей полностью перестало интересовать людей.
Позже, когда Сталин начал строить некую систему хотя бы относительно нормальной жизни в одной отдельно взятой стране, пришлось еще последовательнее изъять из оборота многие тексты большевиков, а оставляемые очень сильно подкорректировать. Скажем, «Конармия» Иосифа Бабеля с каждым изданием становилась все более бесцветной и «политкорректной». Сцены немотивированных убийств, массовых расстрелов, истребления близких родственников врагов, групповых изнасилований, самых разнообразных преступлений вымарывались из сочинений оплота советской литературы и строителя светлого будущего. Только после 1991 г. тексты «Конармии» стали печатать без сокращений и вымарываний.{159} У Бабеля почти нет сцен, в которых они глумятся над «нами», но много сцен кровавого торжества нас над ними.
В литературе 1930-х годов и более поздней все наоборот. Они — то есть классовые враги — невероятно жестоки: избивают, пытают, сжигают живьем положительных рабочих и коммунистов, насилуют пролетарочек, и только что не закусывают детишками рабочего класса.
Причина изменений понятна. Чтобы строить нормальную жизнь, нужен человек с нормальной психикой. Тот, кто будет строить, созидать, и охранять созидаемое от разрушителей. Вот чтобы разрушать — нужен человек антисистемы. Только жизнь антисистемы поневоле недолгая — пока все созданное сожрут и разрушат. Потому и трудно сейчас изучать идеологию разрушения: век у нее очень короток.
Дух большевиков-коммунистов хорошо передается не только литературными произведениями, но даже их официальными гимнами. Вот «Интернационал». Первоначальный французский текст этой песни был написан коммунаром Эженом Потье. По легенде, еще в 1871 г. в Париже. Если это правда, текст пролежал «в столе» 16 лет: впервые он был опубликован в сборнике «Революционные песни» в 1887 г. Уже в 1888-м композитор Пьер Дегейтер положил текст на музыку, сделав его вступление-заключение («Это будет последний…») припевом к каждой строфе. В том же году «Интернационал» был впервые исполнен на рабочем празднике в городе Лилле.
В 1902 г. опубликован русский перевод «Интернационала» Арона Яковлевича Коца — в русскоязычном журнале «Листки жизни», выпускавшемся в Женеве и Лондоне. С тех пор этот текст много раз исполнялся по-русски и сделался официальным гимном Коммунистической партии. Вот он:
Вставай, проклятьем заклейменный,
Весь мир рабочих и рабов!
Кипит наш разум возмущенный,
И в смертный бой идти готов.
Весь мир насилья мы разрушим
До основанья, а затем
Мы наш, мы новый мир построим,
Кто был ничем, тот станет всем.
Припев: