и в Мойке с криками: «Такая же смерть ждет немцев в Балтийском море!». На флагштоке посольства был поднят русский флаг.
С огромными усилиями полиция выдворила погромщиков из посольства, после чего на крыше здания, возле уцелевших статуй, был обнаружен труп чиновника — тайного секретаря МИД Германии, шестидесятилетнего Альфреда Катнера.
Больше ста активнейших погромщиков арестовали, но убийц в конце концов «не нашли».
Назавтра посол США выразил протест против такого вандализма. «Погром германского посольства — ответ на зверства немцев», — заявил министр иностранных дел Сазонов. О каких зверствах речь шла на третий день войны, мне неизвестно.
А на другой день толпа с воплями: «Долой немцев!» — разгромила «немецкий» мебельный магазин братьев Тонет, разбила витрины кафе, принадлежащего немецкому подданному Рейтеру, и магазина «Венский шик», забросала камнями редакцию немецкой газеты «St.-Petersburg Zeitung».
В Берлине и Вене творилось примерно то же самое: выступления Вильгельма II и Франца-Иосифа вызвали приступ массового энтузиазма, демонстрации, волну погромов.
Пока рядовые петербуржцы швыряют камни и бьют витрины, министерство путей сообщения решило отказаться от «нерусских слов», коими были сочтены «бухгалтер», «бухгалтерия» и т. д.
Дирекция Императорских театров сняла с репертуара всех опер Вагнера, а дирекция концертов Русского музыкального общества решила заменить все включенные в программу произведения немецких композиторов сочинениями русских авторов.
Из столицы в массовом порядке стали выселять немецких и австрийских подданных. По сообщению «Петербургского листка» от 5 августа, «вчера около ста человек наших врагов были доставлены в бронированных автомобилях под охраной… и отправлены по Северной железной дороге».
Позже было еще веселее: этнических немцев призывали в армию на общих основаниях, а членов их семей «на всякий случай» отправляли в отдаленные губернии. Мой дед, Вальтер Шмидт, был сослан под административный надзор в Карелию, а его родной брат, Курт Шмидт, воевал в составе русской императорской армии, был отравлен газами и умер от туберкулеза в 1922 г.
14 августа столичные газеты подняли вой, что «сотни обывателей» ходатайствуют о «восстановлении русского исторического названия столицы». Вообще-то историческим названием города как раз и было «Санкт-Петербург», но в приступе «патриотического» остервенения на такие «мелочи» внимания не обращают.
19 августа «Государь император 18-го сего августа высочайше повелеть соизволили именовать впредь город Петербург Петроградом». Петроградом этот город отродясь не назывался. Никакое это не историческое название.
И позже в России вспыхивали немецкие погромы. Как, например, погром 27–29 мая 1915 г. в Москве. Убили «всего» 5 человек с «нерусскими» фамилиями, еще погибли 16 участников погрома: 6 из них от выстрелов введенных в Москву войск, остальные — от драк друг с другом. Кроме того, «пострадало 475 торговых предприятий, 207 квартир и домов, 113 германских и австрийских подданных и 489 русских подданных (с иностранными или похожими на иностранные фамилиями)». Общая сумма убытков составила более пятидесяти миллионов рублей.
Уже в августе 1914 г. создаются «батальоны смерти». Их члены давали клятву умереть на фронте и нашивали на рукава специальные шевроны, чаще всего в виде молний или свастик. Были и добровольческие «батальоны смерти», и создаваемые государством. Были даже женские «батальоны смерти», вроде созданных Марией Семеновной Бочкаревой.{166}
Можно спорить о причинах охватившего Европу массового безумия. Я вижу в этом проявление цивилизационного тупика. Когда исчезает общепринятое понимание смысла человеческого существования, одни ищут его в собственных душах, другие — в идеологиях, третьим проще объявить, что мир обречен, и умирать вместе с ним.
Лишившись ориентиров, люди совершают совершенно безумные поступки. Взять хотя бы «борьбу» со словом «бухгалтер» или поиски передатчика в голове конной статуи.
Во всяком случае, военно-патриотическое безумие стало вернейшим путем к смерти. Те, кто рвался на фронт, обычно туда попадал. Тот, кто рвался в бой и хотел совершать подвиги во имя царя-батюшки (императора Австро-Венгрии, великого кайзера, Прекрасной Франции, Британии — Владычицы морей… нужное вставить) намного реже возвращался домой, чем человек, равнодушный к военной фразеологии.
Что же сказать о том, кто нашивал на рукав шевроны с изображением молнии или свастики? Он сам заявлял о желании умереть. И обычно достигал желаемого.
Гибель подстерегала целые народы, охваченные этим военным энтузиазмом. Сербы начали мировую войну. Большинство из них поддерживали идею Великой Сербии и готовы были умирать за нее. Были и традиции многовекового сопротивления туркам, войны как образа жизни поколений. Несомненно, сербы вели себя очень храбро. Как сказал бы Лев Гумилев, они были очень пассионарны: т. е. предпочитали идеальные цели реальным.
Любая война дает примеры самого высокого героизма. И все же мало в истории примеров поголовной добровольной мобилизации целого народа. Один из таких примеров — сербы. Практически все мужское население пошло воевать с августа 1914 г. Кто и не рвался умирать за Великую Сербию, был готов сложить голову за ту Сербию, которая есть. За то, чтобы ее не оккупировал враг.
Сербская армия дважды отбрасывала лучше вооруженные, лучше подготовленные австрийские части. До начала 1915 г. при населении Сербии порядка 2 000 000 человек погибло около 80 000 солдат на фронтах, и еще 130 000 мирных жителей умерли от голода и тифа. В 1915 г. немцы перебросили в помощь австрийцам корпус Макензена, и Болгария тоже начала военные действия. Фронт рухнул. Невероятно усталая, вымиравшая от голода и поразивших ее бедствий страна продолжала вести партизанские бои, а 120 000 солдат, избежав окружения и плена, горными перевалами стали уходить в Черногорию и Албанию. С армией шли беженцы — не менее 120–150 000 человек. Никто не знает, сколько именно пошло и сколько погибло. Во главе исхода брел сам старый царь Петр — в крестьянских опанках-лаптях, с посохом, в солдатской шинели.
Самое невероятное: планы безумных заговорщиков, гибрида ополченцев, офицеров спецслужб и бандитов, сбылись полностью. После Великой войны победителям нужно было осудить и заклеймить побежденных, обвинить их во множестве преступлений. Следовало и вознаградить верных союзников, а также «невинных жертв». Сербы идеально подходили и на роль невинной жертвы, и на роль верного, отважного союзника.
Хорватия, Босния, Словения, Герцеговина, Черногория, Македония были объединены в Королевстве СХС — то есть Сербов-хорватов-словенцев. С 1929 г. это государство стало называться Югославией. Великая Сербия увеличилась по территории с 28 до почти 300 000 км2.
В 1920 г. останки участников убийства эрцгерцога Фердинанда и его жены перезахоронили в Сараево и возвели в ранг «национальных героев». При коммунистическом правительстве Тито, с 1953 г., была признана и роль спецслужб Сербии в убийстве, причем деятельность Дмитриевича-Аписа и его соратников была признана «полезной для освобождения балканских народов».
Ценой же безумия стали жизни сотен тысяч людей, включая беременных женщин и совсем маленьких детей.
Глава 2Война, к которой не были готовы
Ах, как будет славно, когда мы оба падем во славу государя-императора!
Великая, Мировая или Германская война поразила современников своими масштабами, новыми средствами массового поражения, своей жестокостью.
«…русские войска безостановочно шли на запад, захватывая десятки тысяч пленных, огромные запасы продовольствия, снарядов, оружия и одежды. В прежних войнах лишь часть подобной добычи, лишь одно из этих непрерывных кровавых сражений, где ложились целые корпуса, решило бы участь кампании. И несмотря даже на то, что в первых же битвах погибли регулярные армии, ожесточение только росло. <…> Было в этой войне что-то выше человеческого понимания. Казалось, враг разгромлен, изошел кровью, еще усилие — и будет решительная победа. Усилие совершалось, но на месте растаявших армий вырастали новые, с унылым упрямством шли на смерть и гибли. Ни татарские орды, ни полчища персов не дрались так жестоко и не умирали так легко, как слабые телом, изнеженные европейцы или хитрые русские мужики, видевшие, что они только бессловесный скот, — мясо в той войне, затеянной господами».{167}
Такая война поставила под сомнение всю систему ценностей европейской цивилизации.
Всегда были войны с целью что-то приобрести — например, колониальные войны. Воюя в Индии или в Африке, приобретала вся Британия. В первую очередь, приобретали устроители войны, но также и ее участники. Солдат, а уж тем более офицер колониальной армии возвращался домой обеспеченным, а то и богатым. В такой войне был риск — но была и прибыль, а число вернувшихся всегда превышало число погибших, причем намного.
Всегда были «войны чести» — войны между европейцами за престиж своего государства и своей страны. Не принимать участия в такой войне значило поставить под сомнение свои храбрость и патриотизм. А быть трусом и не быть патриотом во всех странах и всегда было далеко не почтенно. «Войны чести» вплоть до войн с Наполеоном в начале XIX века велись «рыцарскими» методами: всегда были комбатанты — то есть люди вооруженные, обмундированные, принесшие присягу. И нонкомбатанты — то есть все остальное население. Комбатанты воевали, а к нонкомбатантам все это почти не имело отношения.
В сущности, в войнах принимал участие тот, кто сам этого захотел — и в войнах ради добычи, и в «войнах чести».