Волею неисповедимой исторической судьбы основную роль в революциях 1917 г. сыграли матросы Балтийского флота и части Петроградского гарнизона. Потому что накапливались в столице или поблизости? И поэтому тоже, но не только. После Моонзундского сражения 1915 г. Балтфлот почти не участвовали в боевых действиях, стоял грозной защитой Петрограда. Кстати, противник за всю войну ни разу даже не сунулся к Питеру. Видимо, защита все же была и вправду грозная.
Матросы получали не очень плохое довольствие, в увольнительные ходили часто и не в худшие места: городки Прибалтики, Кронштадт, Петербург. Но не воевали. У этих людей был не очень высокий образовательный уровень, но много возможностей читать агитационную литературу любых партий. Особенно много среди них было сторонников анархистов и левых эсеров. Злые языки говаривали, что в анархистах их привлекает идея безвластия, а у эсеров — идея терактов.
Части Петроградского гарнизона, до 120 000 человек, не сменялись по крайней мере год. Что произошло? Набрали крестьянских парней в армию, поставили в теплых казармах с приличным пайком и к тому же в столице. Петербург они видели бы разве в кино да на картинке, а теперь вот могли гулять по улицам Питера довольно часто — отпускали их раз в неделю.
Естественно, солдатики совершенно не намеревались менять эту безопасную, спокойную жизнь на кромешный ад обстрелов и атак на фронте. А проклятые царские сатрапы стали планировать перевести их на фронт! Сразу стало окончательно ясно: Россией управляют враги народа и эксплуататоры, пора делать революцию!
А тут еще наложилось событие такое же «важное»: в булочных возникли перебои со свежими белыми булками. О «нехватках хлеба» как причине февральской революции в СССР писалось очень много. В фильмах производства 1936 г. вообще показано, как жители Петрограда валяются на улицах, умирая от голода: по карточкам дают полфунта хлеба. (то есть двести двадцать пять граммов), потом четверть фунта… осьмушку… Вот и лежат на улицах умирающие.
По сему поводу должен сообщить всем читавшим, учившимся и смотревшим: никакой нехватки хлеба не было. Вообще. Не было даже нехватки белых булок — так называемых французских. Как продавались они в каждой булочной, так и продолжали; как стоили пятак, так и продолжали.
Единственное, что произошло: два дня подряд привозили мало белой муки. Не совсем ее не стало, а меньше прежнего, и притом не навсегда, а временно; чуть меньше обычного — и только. В результате французские булки продавались (о, ужас!) вчерашние, чуть ли не черствые. Серьезная причина для революции.
Нет-нет! Разумеется, причина не во французских булках, даже не в плохом подвозе пшеничной муки. Дело в том, что в стране сложилась революционная ситуация. Вождь мирового пролетариата, Владимир Ульянов, так определял ее: «Когда верхи не могут управлять по-старому, когда низы не желают жить по-старому».{185}
Сказано хорошо, но несколько неопределенно. Действительно: почему верхи вдруг уже не могут управлять по-старому, а низы не желают по-старому жить? Почему именно в этот момент?
Самая распространенная точка зрения: «усиливаются, больше обычного, страдания и лишения широких народных масс».{186} Эта точка зрения была в СССР традиционной; она хорошо объясняла, как правильно и вовремя большевики делали революцию. Однако она принципиально и полностью неверна.
В 1789 г. французские простолюдины были самыми богатыми простолюдинами в Европе. А парижские лавочники — самыми богатыми простолюдинами во Франции. Тем не менее, именно они-то и начали Французскую революцию, которую у меня не достанет душевных сил назвать «великой».
Так же точно в 1917 г. российское простонародье уж по крайней мере не голодало. Подданный Российской империи 1917 г. даже в условиях войны жил лучше, чем в 1907-м, а тем более — в 1897 г. И тем не менее.
В чем же дело?
В том, что у революций есть своя закономерность, свой спусковой крючок. Они происходят там и тогда, когда соблюдается важнейшее психологическое условие: люди живут все лучше и лучше, ждут дальнейшего улучшения — а их ожидания не сбываются. Об этом тоже написано не раз, но — увы! — не для массового читателя.{187}
XIX столетие стало веком сплошных революций потому, что было временем стремительного улучшения жизни. В XVII–XVIII вв. люди обитали в мире, где каждое поколение живло примерно так же, как предки. Люди XIX века привыкли, что год от года, буквально на глазах, жить становится все интереснее, удобнее, приятнее, безопаснее. Если на пути этих непрерывных улучшений возникала остановка — она воспринималась как чудовищная несправедливость, в которой обязательно кто-то персонально виновен.
Российская империя начала XX века изменялась с невероятной скоростью. Мало рукотворных чудес науки и техники: с 1905 г. в стране появился какой-никакой, но парламент — Государственная дума. Все подданные были уравнены — хотя бы формально; крестьяне перестали быть сословием неравноправным. В прессе свободно обсуждалось то, что было под запретом десятилетия и века.
Люди ждали, что дальше будет только лучше: богаче, справедливее, свободнее. А тут война. Естественно, во время войны и материальные условия жизни ухудшаются, и быт солдата в самой комфортабельной казарме хуже, чем дома. Не говоря об ограничениях свободы (еще раз скажу — до чего же прав был Столыпин!).
Конечно, ухудшение условий жизни можно пережить и без бунтов да революций — если видеть в этих ухудшениях смысл и доверять своему правительству. Но правительству в Российской империи давно и никто не доверял, а смысла в войне не видели по крайней мере 70 % населения, в том числе 90 % участвовавших в войне солдат.
Конечно, революции в конце концов грянули и в других странах Европы — но позже, чем в России и чаще всего — под влиянием событий в России. Это произошло потому, что в России слишком долго не проводили необходимых изменений. В России меньше верили правительству. В России революционная пропаганда больше действовала на людей. В России слишком многие жили вне цивилизации.
Стали черствыми французские булки? А чем этот предлог хуже другого?
В декабре 1916-го — январе 1917 гг. бастовали и «протестовали» до 700 000 человек по всей России, особенно в Москве и Петрограде.
23 февраля 1917 г. на улицах Петрограда появляются взволнованные толпы. Выкрикиваются лозунги: «Долой!», «Конец войне!» и «Свергнем царское правительство!». То есть люди выбрасывают политические лозунги, а вовсе не требуют свежих французских булок.
Этим пользуются агитаторы. Родственники (которых, увы, уже нет на этом свете) рассказывали мне, как, несмотря на строгие запреты, бегали «смотреть революцию». Как конные казаки пытались преградить дорогу толпе, прущей к Зимнему дворцу, как агитаторы с красными бантами, присев от напряжения, обеими руками наводили револьверные стволы на казаков. Выстрелы, огонь, страшный крик толпы, скачущие всадники, блеск обнаженных сабель, кровь на мостовой, Любители такого рода зрелищ могут радоваться.
Ситуация выходит из-под контроля стремительно. Население Петрограда не хочет подчиняться правительству — и не подчиняется, хоть ты тресни!
Солдаты гарнизона? Они не мешают восставшим толпам, они сочувственно слушают. Не все они такие уж страшные враги царизма, тем более — не все убежденные эсеры и коммунисты, но ведь на фронт не хочется никому, 27 февраля к восстанию примкнуло до 70 000 солдат Петроградского гарнизона. Они захватывают Арсенал, раздают восставшим рабочим до 40 000 винтовок.
Еще 25 февраля командующий Петроградским военным округом генерал-лейтенант Сергей Семенович Хабалов (1858–1924) получил грозный царский приказ: «Завтра же прекратить в столице беспорядки». 26 февраля он, опираясь на снятые с фронта «надежные» войска, рапортовал: «Сегодня, 26 февраля, с утра в городе спокойно». Вечером того же дня он приказывает стрелять в демонстрантов. Убито больше сорока человек. А 28 февраля Хабалова уже арестовывают — «надежные» войска переходят на сторону восставших, а немногих оставшихся верными правительству разоружают.
Так «произошло то, что обычно называют революцией, но что не было ею. Революция началась после падения монархии, а самодержавие самосильно рассыпалось во прах».{188} Говоря попросту, «…стихийно обрушилась, словно источенный термитами деревянный дом, внешне могучая империя наша…».{189}
Что характерно: никто не ожидал такого поворота событий. Никто не готовил падения «источенного термитами дома».
— Это что, бунт?! — вскричал Николай II 23 февраля 1917 г.
— Нет, ваше величество, это революция, — почтительно ответили ему.
Придворные хотя бы поняли, что это начало революции. Вот большевики были куда менее проницательны.
Буквально за два месяца до Февральской революции Ленин встречается со швейцарскими социал-демократами. Слова его вроде и оптимистичны, но скорее в отдаленной перспективе: «Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции. Но я могу, думается мне, высказать с большой уверенностью надежду, что молодежь, которая работает так прекрасно в социалистическом движении Швейцарии и всего мира, что она будет иметь счастье не только бороться, но и победить в грядущей пролетарской революции».{190}
«Накануне революции большевики были в десяти верстах от вооруженного восстания», — полагал историк-большевик Михаил Николаевич Покровский (1868–1932), а уж он-то многое знал и очень обо многом мог судить.
Так же не готовы к событиям и другие партии: