Даже в рядах самих рядовых большевиков раздавались голоса, что предателя Ленина «надо повесить».{203}
Зато большевики нисколько не стеснены в деньгах. В феврале 1917 г. они захватили особняк известной балерины и царской любовницы Матильды Кшесинской и оттуда руководили подготовкой ко «второй революции». В том числе, уже в апреле-мае 1917 г. нанимая китайцев, латышских стрелков и легко вооружая Красную Гвардию.
Богатые и сильные большевики легко управляли черносотенцами — в своих интересах. Левые эсеры и эсеры-максималисты мгновенно оказались в положении мелких, не самостоятельных группок. Анархисты сами не хотели создавать никакой организации — из идейных соображений. Естественно, все революционеры группируются вокруг большевиков.
Долгое время большевики вовсе не были многочисленнее и сильнее меньшевиков. Во время Первой русской революции 1905–1907 гг. численность партии меньшевиков — порядка десяти-пятнадцати тысяч человек. Большевиков — около десяти тысяч, в том числе в Петербурге — три тысячи, и в Москве — две тысячи.
Во время Первой мировой войны меньшевики поддержали свое правительство — в точности, как европейские социал-демократы. А вот большевики всячески желали ему поражения и вели антивоенную агитацию. В результате они и пострадали куда больше — к февралю 1917 г. меньшевиков было порядка ста тысяч человек, большевиков — не более сорока тысяч.
Между февралем и октябрем 1917 г. произошло удивительное — большевики стремительно выросли и численно, и по значению. А меньшевики резко пошли вниз и фактически сошли с политической сцены. На выборах в Учредительное собрание в конце 1917 г. меньшевики набрали только 2,3 % голосов, причем больше половины дало Закавказье — в Грузии они даже стали правящей партией.
Утверждая право своей партии на власть, Ленин писал: «Марксизм как единственно правильную революционную теорию Россия поистине выстрадала полувековой историей неслыханный мук и жертв, невиданного революционного героизма, невероятной энергии и беззаветности исканий, обучения, испытания на практике, разочарований, проверки, сопоставления опыта Европы».{204}
Даже если принимать всерьез его высказывания, все же непонятно: почему именно большевики? почему не реформы, а построение утопии?
Ответ будет простым и жестким. Потому что большевики (как и другие революционеры) открыто «работают на понижение» — апеллируют к самым темным стремлениям, обращаются к самым безответственным и неприятным элементам в обществе: к тем, кто и не хочет никакой ответственности.
Большевики нанимают служить себе китайцев и латышей именно потому, что инородцы нимало не чувствуют себя связанными со страной и народом. Они готовы честно служить тому, кто платит.
Кто из рабочих записывается в Красную Гвардию — то есть в незаконные вооруженные формирования? Вряд ли хорошие рабочие высокой квалификации. Скорее пойдет городская шпана, скрывающаяся от призыва на военных предприятиях, за «бронью». И конечно же, охотно пойдут всяческие криминальные элементы, «социально близкие» для революционеров.
Так большевики готовят тот «кулак» из инородцев и городской шпаны, которым хотят нанести удар по законной власти.
А население страны большевики всячески стараются разложить и деморализовать. И без их пропаганды народ и Временному правительству и Советам подчиняется ровно постольку, поскольку этого хочет.
Советы чаруют массы тем, что дают больше «свободы» самого странного толка: права не делать совершенно ничего для общества и государства, ни от кого и ни от чего не зависеть, никому не подчиняться и вообще творить, что угодно.
Временное же правительство стремится сохранить в стране хоть какой-то порядок и хоть какую-то управляемость.
Помните, в свое время П. А. Столыпин, обращаясь к социалистам, произнес с трибуны Второй Государственной думы свое знаменитое: «Вам нужны великие потрясения, а нам нужна великая Россия»?
Большевики поддерживают и поощряют даже не тех, кому нужны великие потрясения, а тех, кто лучше других себя именно в эпоху великих потрясений чувствует.
Любое правительство, любая власть оказываются заложниками этой массовой безответственности. Власть получает тот, кто последовательнее других отказывается от власти и терпит больше безобразия и беззакония. Это «и так существует»? Да. Но есть огромная разница между попытками не дать обществу развалиться и сознательной работой на развал. Именно это последнее революционеры и делают, а большевики среди них первые.
Вроде бы, власть пока существует, гражданской войны пока нет, Но во многих регионах — например, в Финляндии, Польше, на Кавказе — уже и постреливают; во многих областях страны вообще нет никакой определенной власти. Даже в самом Петербурге можно наблюдать такого рода сцены: «…в ранний утренний час, в пустынном парке на Крестовском острове, возле дворца, я видел, как матросы охотились на человека. Как на дичь… Человек в разорванной морской тужурке, с непокрытой головой и залитым кровью лицом, задыхаясь, бежал рывками, из последних сил».{205}
В ноябре 1917 г. на Перинной линии, в самом сердце Санкт-Петербурга, балтийские матросы насадили на штыки двух девочек — примерно трех и пяти лет. Насадили и довольно долго носили еще живых, страшно кричащих детей. А их маму, жену офицера («золотопогонника» — так они называли), долго кололи штыками, резали ножами и в конце концов оставили на снегу, перерезав сухожилия на руках и ногах — чтобы не могла уползти, чтобы наверняка замерзла. Она и умерла — от потери крови, от холода, ужаса и отчаяния.{206}
Глава 3. Кто делал революцию и зачем?
Борцы с человечеством за идею.
Сохранилось довольно много рассказов, в которых революционеры весьма откровенно повествуют, зачем и почему начали борьбу с окружающим миром. Истории довольно однообразные.
Начать стоит с того, что ни один из них не рисует сколько-нибудь осмысленного проекта будущего. В лучшем случае, ведутся расплывчатые, неопределенные речи о «светлом будущем» — но всегда без конкретизации. Прекрасный пример тому «сны Веры Павловны» из творения Н. Г. Чернышевского «Что делать?». В снах выведен некий идеальный мир, но он даже менее конкретен, нежели остров Утопия или Город Солнца. Некая абстракция, предназначенная не для воплощения в жизнь, а для эмоционального переживания.
Революционеры-утописты Нового времени ссылаются на науку столь же рьяно, как средневековые утописты — на «истинную» религию. Но очень многое в их текстах предназначено именно для эмоционального восприятия. Но что характерно — все прекрасное у них отвлечено от реального мира и принадлежит к области чистых идей. Революционер — тот, кто выбрал некие абстрактные идеи и готов идти за них на смерть. Но что реально означает «идти на смерть»? В первую очередь — готовность убивать.
Революция для них — нечто прекрасное. Описывая совершенно отвратительную бойню в Вандее 1793 г., Виктор Гюго утверждает: «Над революциями, как звездное небо над бурями, сияют Истина и Справедливость». А свору убийц описывает как «…воинский стан человечества, атакуемый всеми темными силами; сторожевой огонь осажденной армии идей; великий бивуак умов, раскинувшийся на краю бездны».{207}
Абстрактные идеи — прекрасны. Реальный мир — только поле торжества или гибели этих абстракций. А сцены разрушения и гибели реального мира вызывают восторг.
В 1970-е годы были написаны, а в 1990-е опубликованы мемуары двух свидетельниц Большого Террора. Обе — коммунистки со стажем. У обеих мужья тоже коммунисты, и оба уничтожены. Обе они из тех, кто уже в 1918 г. организовывал и проводил в жизнь обрушившийся на страну кошмар. «Всем хорошим в своей жизни я обязана революции! — экспрессивно восклицает Евгения Гинзбург — уже не восторженной девицей, а почтенной матроной, мамой двух врослых сыновей. — Ох, как нам тогда было хорошо! Как нам было весело!»
Когда было до такой степени весело неуважаемой Евгении Семеновне? В 1918–1919 гг. Как раз когда работало на полную катушку Киевское ЧК. Работало так, что пришлось проделать специальный сток для крови.
Кое-какие сцены проскальзывают и у Надежды Мандельштам: и грузовики, полные трупов, и человек, которого волокут на расстрел. Но особенно впечатляет момент, когда юный художник Эпштейн лепит бюст еще более юной Надежды и мимоходом показывает ей с балкона сцену — седого, как лунь, мужчину ведут на казнь. Каждый день водят, а не расстреливают, только имитируют, и это ему такое наказание — потому что он бывший полицмейстер и был жесток с революционерами. Он еще не стар, этот обреченный, он поседел от пыток.{208}
Но саму Надежду Мандельштам и ее «табунок» все это волновало очень мало. В «карнавальном» (именно так: «в карнавальном») Киеве 1918 г. эти развращенные пацаны «врывались в чужие квартиры, распахивая окна и балконные двери, крепко привязывали свое декоративное произведение [на глядную агитацию к демонстрации — плакаты, портреты Ленина и Троцкого, красные тряпки и прочую гадость — А. Б.] к балконной решетке».{209}
«Мы орали, а не говорили, и очень гордились, что иногда нам выдают ночные пропуска и мы ходим по улицам в запретные часы».{210}