к гибели народа мбайа, многие годы являвшегося самым страшным врагом испанцев»[47].
Чтобы понять такое поведение, необходимо смотреть на него глазами человека той далекой эпохи, когда уничтожали тех, кто не мог приносить ощутимую и немедленную помощь или был обузой (старики в том числе), что было условием выживания всех. Поступая так, племя или народ освобождались от лишних ртов, приобретали большую мобильность, что было важно для кочевников, или в случае военных действий могли заслужить благоволение божества или духов и т. д. Наверное, матери сопротивлялись убийству детей, но уступали давлению группы, устоявшимся традициям, мифологическим и религиозным представлениям. Морального осуждения не было, да и не могло быть в обществе, которое больше зависело не от собственных усилий, а от внешних условий. Такое общество можно сравнить с человеком, который жестоко зависим от обстоятельств собственной жизни и переживаний, порожденных его отношением к этим обстоятельствам. Подобный человек скорее совершит аморальный поступок, чем тот, кто свободен от названных привязанностей. Жестокие действия и первобытного сообщества, и описанного человека — это следствие неумения овладеть условиями своего существования.
Сказанное, разумеется, не надо рассматривать как единственную причину жестокого обращения с детьми и жестокости в глубокой древности, особенно если помнить, что такие проявления часто встречаются и во вполне процветающих странах.
Ф. Ницше в небольшом отрывке под выразительным названием «Священная жестокость» приводит следующую сцену: «К одному святому подошел человек с новорожденным младенцем на руках. "Что мне делать с этим ребенком? — спросил он. — Он жалок, уродлив и недостаточно живой, чтобы умереть". "Убей его, — вскричал святой ужасным голосом, — убей его и держи его затем три дня и три ночи на руках, чтобы сохранить себе об этом память: тогда ты не родишь ребенка, покуда не придет и твое время рожать". Услышав это, человек ушел разочарованный, и многие осуждали святого за жестокий совет убить младенца. "А разве не более жестоко оставить его в живых?" — сказал святой"»[48].
В этой сцене на первом месте — парадокс между статусом святого и безнравственностью его совета. Но святой у Ф. Ницше не похож на ту же фигуру в обыденном сознании. По Ф. Ницше, это скорее человек, свободный от предрассудков и штампов и даже бросающий им вызов, и это нехристианский святой, что тем не менее не делает его совет приемлемым. Однако реалистическая основа, если перейти по ту сторону добра и зла, в «рекомендации» святого, конечно же, имеется, поскольку у народов, терпящих свирепые лишения и нужду, первыми погибали дети и старики, а тех, которые, на первый взгляд, были нежизнеспособны («недостаточно живые, чтобы умереть»), просто уничтожали. В последней фразе святого, и мимо этого нельзя пройти, звучит все то же бухгалтерское соображение; что более жестоко — оставить в живых или убить больного и уродливого ребенка? Ницшеанский святой бросает вызов тем, которые осуждали его совет. Впрочем, последний можно принять к руководству и буквально, что многие и делали на родине Ф. Ницше в известные годы. Совет не такой уж безобидный, как может показаться вначале. Весьма выразительно и название отрывка — «Священная жестокость», значит, жестокость может быть священной, т. е. полезной, оправданной, нужной и т. д.
Уместно напомнить, что в средневековой Европе дети наряду со взрослыми подвергались уголовному наказанию и даже смертной казни. В нашей стране вплоть до принятия в 1960 г. нового уголовного закона за некоторые преступления уголовная ответственность наступала с 12 лет. Статья 12 Уголовного кодекса РСФСР 1926 г. предусматривала: «Несовершеннолетние, достигшие двенадцатилетнего возраста, уличенные в совершении краж, в причинении насилия, телесных повреждений, увечий, в убийстве или попытке к убийству, привлекаются к уголовному суду с применением всех мер наказания». Правда, смертная казнь к ним не применялась. Но достаточно вспомнить те годы, массовую детскую беспризорность, всеобщую разруху и нищету, чтобы в должной мере оценить всю жестокость и безнравственность применения к детям «всех мер наказания» даже за кражи.
В июне 1990 г. Верховный суд США признал конституционным применение смертной казни в отношении убийц с 16 лет. В штатах Луизиана и Арканзас разрешается казнить подростков с 15 лет, в штате Алабама — с 14 лет, в штате Миссисипи — с 13 лет. В Иране, Ираке, Бангладеш казни и убийства несовершеннолетних были привычным делом.
Отчаяние и безысходность охватывают при чтении сообщений в газете, что торговцы наркотиками, купив у (нищей бирманской семьи семилетнюю девочку, убили ее, удалили внутренности и набили тело своим товаром, чтобы под видом похорон пройти заградительные кордоны. Отчаяние и безысходность потому, что это гнуснейшее преступление совершено не по страсти, не в кровавом месиве войны, не в припадке бешеной злобы на всех и даже не вследствие темной похоти, а хладнокровно, расчетливо, взвешенно.
3.2. Материнское убийстве
Те, кто профессионально изучают преступность и называют себя криминологами, обязательно должны быть пессимистами в душе. Но кроме этого они не могут не называть вещи своими именами, даже если это иногда странно и непривычно звучит для обывателя, всегда готового воспринимать только штампы и верить им.
Руководствуясь этими соображениями, я назвал данный раздел так необычно: «Материнское убийство». Оно должно быть противопоставлено материнской любви, но лишь как самый крайний, самый негативный вариант. Разумеется, откровения здесь с моей стороны нет: люди и без криминологии знают, что матери иногда убивают своих сыновей и дочерей. Я же хочу сформулировать общую научную проблему материнского убийства, причем намерен рассмотреть ее в трех основных аспектах: убийство матерью взрослой дочери или взрослого сына (что случается очень редко), убийство матерью своего ребенка, но не новорожденного (что тоже бывает достаточно редко) и убийство матерью своего новорожденного ребенка, т. е. сразу после родов (что случается часто).
Проблема причин убийств родителями (особенно матерями) своих детей принадлежит к числу самых сложных загадок человеческой природы, загадок, к которым, судя по мифу о Медее и некоторым другим легендам, люди обращались с древнейших времен. Отгадать ее трудно и в силу векового штампа, поскольку мать всегда олицетворяла защиту ребенка, да и подобных случаев не так уж много. Но, думается, убийство ребенка надо рассматривать в контексте всей проблемы жестокого обращения с детьми в семье. Между тем существующая информация по этим вопросам не обладает глубиной и разносторонностью, мало что объясняет. Установить такие факты непросто, поскольку каждая семья имеет свои секреты или, как говорил С. Моэм, «свой скелет в шкафу». Однако задача любого серьезного научного исследования антиобщественных явлений состоит не в простой констатации и описании фактов, пусть достоверных и даже ошеломляющих, а в их объяснении. Важно понять, что происходит вокруг, и, быть может, что-то изменить в желаемую сторону.
Можно предположить наличие следующих обстоятельств, порождающих жестокое обращение с детьми в семье.
Несомненно, что часть родителей, применяющих неприкрытое насилие к детям, поступает так, как поступали в отношении них собственные мать или (и) отец. Но эта в общем-то верная мысль страдает некоторой поверхностностью, охватывая лишь наиболее заметные межличностные психологические связи. Дело в том, что отнюдь не все родители, сами пережившие грубую тиранию в детстве и отрочестве и знающие, естественно, ей цену, действуют подобным образом в отношении своих сыновей и дочерей. С другой стороны, с ними поступают жестоко и те взрослые, которых родители в детстве не унижали и не избивали.
Поэтому можно предположить, что помимо всяких неблагоприятных социальных влияний существует немало людей, начисто лишенных родительских эмоций и чувств и только по ошибке природы ставших отцами и матерями. Дети им совсем не нужны, они их отталкивают, отвергают от себя, делают козлами отпущения, видят в них виновников своих несчастий и невзгод, срывают на них раздражение, гнев, обиды по поводу разных обстоятельств (например, в связи с работой).
Данная гипотеза не столь уж беспочвенна, если вспомнить аналогичное поведение некоторых животных, не только бросающих своих детенышей, но иногда даже поедающих их. Конечно, человек облачен в социальные одежды, но часто приходится видеть, с какой легкостью и быстротой он сбрасывает их, причем делает это с явным облегчением. Женщины, которые убивают своего новорожденного ребенка, проявляя при этом просто поразительную жестокость, думается, лишены великого родительского инстинкта. Некоторые их действия наводят на мысль, что они не воспринимают его в качестве живого существа и тем более как человека, любая связь с ним — физиологическая, психологическая, иная — как бы начисто отрицается. Мы уже не говорим о том, что у таких женщин полностью отсутствует элементарная жалость. Более того, во многих случаях даже проявляется ненависть к ребенку, как к чему-то, что может быть только обузой в жизни и, конечно, не имеет никакой ценности.
Известный дореволюционный русский криминолог П. Н. Тарновская описывает случай, редкий даже в судебной практике. Некто Елизавета, 22‑х лет, забеременев в отсутствие мужа, родила в хлеву, тут же придушила младенца и оставила его на соломе. Свинья выволокла трупик из хлева и стала глодать его на улице. Рассказывая об этом ужасном случае, Елисавета смеялась, а на вопрос «почему?» ответила: «Я вспомнила, как свинья наша его по улице таскала и потрошила».
Анализируя убийства матерями новорожденных, нельзя пройти мимо такого весьма информативного факта: большинство таких убийц не надеялись скрыть свои действия и избежать уголовной ответственности. Это означает, что они скорее готовы нести наказание, чем иметь ребенка, иначе говоря, им лучше быть наказанными, провести часть жизни в местах лишения свободы, чем сохранить ребенка, воспитывать его, заботиться о нем и т. д. То же самое можно сказать об убийствах вообще, поскольку большинство из них совершается в условиях очевидности, и уже поэтому виновные не могут рассчитывать на безнаказанность. Стало быть, им выгоднее, в первую очередь психологически, убить, чем остаться на свободе, и даже подвергнуться смертной казни за это преступление. Могут возразить, что во время убийства или непосредственно перед его совершением человек вовсе не думает о последствиях своего поступка для себя. С этим вполне можно согласиться. Действительно, связанные с таким преступлением решения чаще всего не осмысливаются, все происходит на бессознательном уровне. На этом уровне главное — непреодолимое стремление уничтожить другого человека.