Такова легенда. Исключительное внимание к ней в искусстве определяется, как можно предположить, неистовой любовью Медеи к Ясону, которая ради нее не останавливается ни перед чем, сметая любые препятствия, и самой необычностью ее поступков — особенно собственноручным убийством обоих детей. В этом отношении к Медее очевидно преклонение перед ее необыкновенно страстной натурой, ее все испепеляющими, экстатическими эмоциями, но есть и элементы религиозности, поскольку такое чувство ей внушили боги. Нас же интересует только один аспект — убийство героиней мифа своих детей. Этим она не только отомстила Ясону, но и уничтожила его, да и свое тоже, продолжение на земле. Подобный образ действий — убийство — отнюдь не случаен для нее, это привычный способ разрешения жизненных проблем. Она убила своего брата, узурпатора Пелия, Главку и ее отца — всего шесть человек, предала своего отца. Неистовую Медею поистине можно считать воплощением зла, но зла не банального: ведь любовь к Ясону ей внушили боги.
Влияет ли общество на уровень жестокости к детям и их убийство в семье и каким образом? Наличие такого влияния не вызывает сомнений, поскольку семья — и это простейшая истина — тысячами нитей связана с обществом. Последнее может предписывать строго определенное обращение с детьми, что характерно для тоталитарных и военизированных сообществ, а также для народов, находящихся на первобытной стадии развития и терпящих большие лишения. Предписанное обращение может быть достаточно жестоким, а в ряде случаев даже содержать указание на уничтожение нежизнеспособных детей. Кроме того, суровые нравы и обычаи со многими элементами насилия могут существовать в той микросреде, в которую включена семья и в которой постоянно общается ребенок или подросток.
Наше общество на данном этапе создает в семье особую атмосферу постоянной тревожности, неуверенности, беспокойства, ощущения враждебности окружающего мира. Чтобы достигнуть чего-либо, заработать даже на такие элементарные вещи, как продукты питания или предметы одежды, людям сейчас необходимо прилагать огромные усилия; в повседневной жизни они очень часто терпят горькие поражения. Это в свою очередь порождает раздражение, гнев, агрессивность, резко обостряет семейные отношения, отчего больше всего страдают наименее виноватые — дети. Именно на них чаще всего отыгрываются за обиды, пережитые оскорбления и жизненные провалы. Это один из основных путей социального наследования зла. Поэтому дети бегут из дома и из детских учреждений, где, как уже отмечалось, также имеет место жестокость. В стране за самовольный уход из дома ежегодно задерживается до 700 тысяч детей и подростков.
Жестокость к детям в семье особенно пагубна. Семья самой природой предназначена быть им защитницей и попечительницей, именно такого отношения они ждут от нее. Родительская жестокость почти во всех случаях приводит к трагическим результатам, ломает судьбы, выступает в качестве первопричины полной жизненной катастрофы. Ребенок, ставший жертвой насилия своих родителей, тем самым выбрасывается за борт нормального человеческого общения, не может впоследствии должным образом приспособиться к жизни, создать семью, начинает жестоко относиться к своим детям, вообще сравнительно легко решается на применение насилия к другим людям, он обычно не сострадает и не сочувствует им. Наши исследования показали, что подавляющее большинство преступников — это в прошлом отвергнутые семьей дети. Многие из них подвергались в детстве жестокому обращению. Уже тогда мир стал для них враждебным. Но от разрушающей, все врем угрожающей среды надо защищаться, а поэтому их собственная агрессия выступает в качестве средства обороны.
Психиатрическое изучение лиц, совершивших детоубийства, показало, что детоубийц значительно больше среди тех, кто был признан невменяемым (среди вменяемых убийц членов семьи — 6%, среди невменяемых — 25%). По всей видимости, это отражает общелогическую общечеловеческую закономерность — запрет на уничтожение потомства, вернее, на разрушение этой врожденной поведенческой установки при глубоких психических расстройствах. Такие расстройства, наверное, снимают запрет, заложенный и природой, и социумом. Впрочем, я здесь не очень точен — природа «запрещает» убивать детенышей своего вида, но отнюдь не чужого. Социум, вообще запрещая убийства, но постоянно прибегая к нему, бесспорно и категорически запрещает лишение жизни любых детей и подростков.
Психиатры относительно редко изучают детоубийц. В отечественной научной литературе последней крупной психиатрической работой, специально посвященной этой проблеме, была кандидатская диссертация В. П. Мартыненко «Общественно опасные действия женщин, больных шизофренией, направленные против детей» (1974). Автор пришла к выводам, которые небезынтересны и в наши дни.
В. П. Мартыненко считает, что наибольшую социальную опасность среди детоубийц представляют больные шизофренией, причем чаще с непрерывной и приступообразнопрогредиентной с преобладанием аффективных расстройств и параноидной симптоматики. Более распространены аффективно-бредовый синдром и его депрессивно-параноидальный вариант.
Самую большую опасность больные представляют в периоды изменения состояния, характеризующегося появлением тревоги, растерянности и страхов, при усложнении синдрома или непосредственно перед развитием острого состояния. Экзогенные факторы (психогенные реакции, роды, алкоголизм и др.), предшествующие совершению преступных действий, усиливают социальную опасность женщин, больных шизофренией. Психогенные реакции как реакции на факт убийства своих детей могут возникать у женщин, больных шизофренией различного типа и одинаковой продолжительности заболевания. Однако наиболее часто они наблюдаются у больных с аффективно-бредовыми синдромами, в ряде случаев маскируя истинную картину заболевания. Появление психогенных реакций свидетельствует о дальнейшем неблагоприятном течении шизофрении.
Убийства детей женщинами, больными шизофренией, совершаются, по мнению В. П. Мартыненко, чаще всего по бредовым мотивам, но встречаются импульсивные (безмотивные) убийства, убийства под влиянием императивных слуховых галлюцинаций, убийства по так называемым «психологическим мотивам». Последние у таких больных только по внешним признакам имеют сходство с аналогичными мотивами, свойственными психически здоровым женщинам. У больных шизофренией объективно существующие реально-бытовые факторы преломляются сквозь призму болезненно измененной психики. Поэтому их действия, несмотря на связь с внешними факторами, отличаются немотивированной (очевидно, здесь автор имела в виду то, что внешние обстоятельства не оказывали влияния на мотивацию — Ю. А.) жестокостью, непоследовательностью и отсутствием последующей реакции на содеянное.
Очень важен сделанный Мартыненко вывод, что предупреждение общественно опасных действий этого вида требует осуществления целого ряда комплекса лечебных и социальных мероприятий, направленных на своевременное распознавание шизофрении, систематическое наблюдение диспансерами за такими больными с выявлением обострений заболевания и акцентом внимания на течение послеродового периода у больных шизофренией.
Мартынено приводит историю болезни испытуемой, которая иллюстрирует особенности динамики галлюцинаторно-бредового синдрома в рамках непрерывной шизофрении.
К., 40 лет, обвинялась в умышленном нанесении тяжких телесных повреждений своей приемной дочери, в результате которых девочка умерла. Судебно-психиатрическая экспертиза в институте им. Сербского проводилась в 1968 г.
Дядя К. по линии матери страдал каким-то психическим заболеванием. Мать испытуемой замкнутая женщина, находящаяся целиком под властью своей дочери. По характеру К. с детства была тихой, но обидчивой и впечатлительной, сторонилась людей. С 7 лет стала посещать школу, училась посредственно, так как на уроках была рассеянной, часто жаловалась учителям на слабость, пропускала из-за этого занятия. С родными и близкими знакомыми матери была груба, несдержанна, иногда в состоянии раздражения бросалась на них с ножом, угрожала им убийством. В возрасте 17 лет дважды перенесла крупозное воспаление легких, а спустя 3 месяца после повторного заболевания заболела пневмонией, стала отмечать у себя сонливость, ухудшение памяти.
Позднее начала испытывать затруднения при чтении, «буквы прыгали» перед глазами, пропускала буквы при письме, изменяла слова, иногда писала подряд несколько раз одно и то же слово. В это же время отмечала, что язык ее стал «топорным», глаза «покалывало иголками», а в голове «щекотало», появилась повышенная раздражительность. Однако, несмотря на все эти ощущения, закончила 10‑й класс и в мае 1941 г. была стационирована в психиатрическую клинику, где находилась 20 дней.
При поступлении в клинику была напряжена, угрюма, ощущала, как в голове что-то «шевелится», в боку «передергивает», конечности «немеют». Высказывала суицидальные мысли. В дальнейшем то становилась веселой, манерной, то вдруг повышенное настроение сменялось чувством апатии, вялости и бездеятельности. В отделении ничем не занималась, мысли ее «терялись», «путались», временами «совсем исчезали». По ночам плохо спала, испытывала страхи. Иногда окружающее представлялось измененным, необычным. Настоящий контакт с окружающими отсутствовал. Была выписана с диагнозом: «энцефалит Экономо».
После выписки пробовала учиться в техническом вузе, но оставила учебу из-за «плохого самочувствия» и поступила работать в детский сад воспитателем. На этой должности работала до момента ареста.
Временами наступало ухудшение в состоянии здоровья: то появлялось безразличие ко всему окружающему, то накатывала тоска — в такие моменты не хотелось жить, то возникали беспричинные страхи, «путались мысли». В эти периоды была особенно груба со своей матерью. По показаниям свидетелей, часто побивала ее, не раз пыталась душить, однако последняя тщательно скрывала все от окружающих.
Последние 10–15 лет К. стала замечать, как у нее «воруют» мысли. В эти моменты она становилась рассеянной, не знала о чем разговаривать с детьми и обычно уходила домой, ссылаясь на недомогание. В связи с учащением периодов пониженного настроения у К. появилась мысль взять на воспитание ребенка, так как думала, что ее тоска в заботах о детях пройдет. В 1966 г. обратилась в детски дом и удочерила девочку Светлану, 5 лет. Приемная дочь была худенькой, слабой, малоразвитой, плохо говорила, мочилась в постель. Так как К. вела замкнутый образ жизни, то никто из родственников и сотрудников на работе не знали о том, что К. воспитывает девочку, а соседям она говорила, что девочка является ее родной дочерью.