данным историка В. Н. Земскова, страна была превращена в огромный концлагерь, а население обращено в рабов: к началу войны число заключенных в лагерях и колониях ГУЛАГа составляло 2.3 млн человек, в сентябре 1948 г. — 2 258 957 человек, т. е. их численность оставалась стабильной. В это число не включены лица, проходившие проверку и фильтрацию в спецлагерях НКВД, переименованных в феврале 1945 г. в проверочно-фильтрационные лагеря. С момента их организации в конце 1941 г. и до октября 1944 г. через них прошло 421 199 человек. По состоянию на 1 января 1945 г. в этих спецлагерях проходили проверку 71 398 человек. Кроме того, значительное количество людей содержалось в тюрьмах: на июль 1945 г. там было 263 819 заключенных, на январь 1947 г. — 304 386. За 1939-1951 гг. (нет сведений за 1945 г.) в тюрьмах умерло 86 582 человека. В 1947 г. в лагерях и колониях ГУЛАГа находилось 14 530 детей заключенных женщин и 6770 беременных женщин.
Террор против собственного народа был развязан большевиками сразу же после установления своей диктатуры в октябре 1917 г. По данным Ю. И. Стецовского, в результате красного террора с 1917 по 1920 г. население Москвы уменьшилось на 40%, Петрограда — на 50%, Киева — на 28%; число рабочих в стране сократилось с 3,6 до 1,4 млн человек[52].
Между тем никто не знает точного числа казенных за годы большевистской диктатуры. Председатель КГБ СССР В. Крючков утверждал, что в 1937–1938 гг. было расстреляно 600 тыс. человек, а по подсчетам Д. Волкогонова — около миллиона человек. В Комиссию же Президиума ЦК КПСС из УГБ СССР поступил документ, согласно которому с 1 января 1935 г. по 22 июня 1941 г. было уничтожено 7 млн «врагов народа»[53].
О масштабах репрессий в СССР можно судить и по таким данным: в 1918 г. было арестовано 58 762 человека, осуждены 20 689, в том числе приговорены к лишению свободы — 14 404 человека, расстреляно — 6185 человек; в 1937 г. арестовано 936 750 человек, осуждены к лишению свободы — 412 392 человека, расстреляны 353 074 человека; в 1953 г. — арестованы 12 448 человек, осуждены к лишению свободы — 11 998, к расстрелу — 300 человек[54]. Однако и эти данные весьма приблизительны.
С 1917 г. расстреливали не только по приговору суда, но и по решению отдельных должностных лиц, местных внесудебных органов и т. д. Огромное число людей погибло из-за невыносимых условий жизни, главным образом голода и холода, неоказания медицинских услуг. Жертвами были не только узники концлагерей, но и так называемые раскулаченные, ссыльные и др. Все жертвы большевистского террора можно разделить на следующие группы:
— действительные враги ленинско-сталинского коммунизма, в тех или иных формах боровшиеся с ним;
— возможные враги — те, которые когда-то совершили необдуманные поступки, но гораздо чаще это были люди, которые принадлежали к дворянам, помещикам, купцам, предпринимателям и вообще богатые или зажиточные люди (например, так называемые кулаки);
— мнимые враги, которых надо было жестоко наказывать, в том числе смертью, чтобы реализовать указания центрального руководства или местных властей по борьбе с врагами народа и контрреволюционерами;
— те, которые не совершили ничего предосудительного, но их нужно было репрессировать, даже уничтожить, чтобы запутать других;
— те, с которыми «просто» сводили личные счеты местные начальники, завистники, враги.
Понятно, что основную массу репрессированных составляли люди из четырех последних групп. Гигантская репрессивная машина — важнейшая часть государственного тоталитарного механизма — уничтожала потому, что она существовала, это была форма ее бытия.
За годы гражданской войны в Китае погибло 1,5 млн человек, а после захвата власти Мао Цзедуном — 2 млн; в период «большого скачка» и «народных коммун» — 1 млн, в период кампании против национальных меньшинств — 500 тыс., во время «культурной революции» — 15 млн человек (по другим подсчетам 25 млн) были уничтожены в «школах перевоспитания».
Ярким примером возврата дикого прошлого являются сравнительно недавние трагические события в Кампучии. В 1975 г. там к власти пришли кхмерские коммунисты во главе с Пол Потом и Иенгом Сари, которые за пять лет уничтожили около 3 млн (из восьми) своих соотечественников, в первую очередь интеллигенцию. Практически все городское население было насильственно депортировано в сельскую местность, где из них и местных жителей создавали «коммуны» (общины) и «трудовые армии», а по существу — концентрационные лагеря.
Всех кампучийцев разделили на касты (категории) по степени лояльности к режиму. Вместе с частной собственностью была отменена и личная, деньги изъяты из оборота, а торговля стала носить характер натурального обмена. Были ликвидированы все учебные заведения, кинотеатры, телевидение, на всю страну выходил один официозный информационный листок, население было полностью изолировано от внешнего мира.
Уничтожались ценнейшие произведения искусства и архитектуры, в том числе старинные, национальная библиотека и музеи превращены в склады, пагоды — в хранилища. Не стало почты, телеграфа, общественного транспорта. Книги и архивы сжигались. Экономика и культура были разрушены полностью. Столица и провинциальные центры превратились в города-призраки. В Пномпене проживало около 3 млн человек, кхмерские коммунисты выселили оттуда практически все население, оставив там 16–20 тыс. чиновников властвующего режима.
Сотни тысяч кампучийцев под наблюдением вооруженных охранников работали от зари до зари. Семьи ликвидировали, женщины и мужчины жили порознь, супругам разрешали побыть вместе лишь раз в десять дней. За тяжелую, изнурительную работу никакой платы не полагалось, лишь выдавали три раза в день по чашке риса. Широко эксплуатировался детский труд. Солдаты убивали и потом даже ели детей. Детям старше 6 лет не разрешали жить с родителями, их заставляли пасти скот и собирать коровий навоз. Детям старше 10 лет приходилось выполнять тяжелую работу вместе со взрослыми, особенно на строительстве плотин и гидротехнических сооружений. Им не разрешалось ходить в школу и играть. Детей моложе 15 лет насильственно вербовали в армию и мобильные отряды. Из них часто делали палачей. Одно из общих правил гласило, что продвигается, делает карьеру в Кампучии тот, кто больше убьет.
Убивали людей и по плану и по желанию местных властей, даже по случаю «праздников». Солдаты могли убивать, грабить и насиловать в любое время. Свирепо преследовались национальные меньшинства. Дети таких меньшинств подлежали безусловному истреблению. Религиозные чувства населения грубо попирались, священнослужителей убивали, буддийские статуи и алтари уничтожались. Была ликвидирована медицина, врачей убивали.
Кампучия — страна древнейшей культуры — была превращена коммунистами в выжженную пустыню. Это фактически был полный возврат в первобытное общество, при котором не могли существовать никакие ценности культуры.
О том, что воссоздавалось именно первобытное общество, свидетельствует не только глобальное уничтожение культуры, но и такая весьма характерная деталь: людей обычно убивали лопатами и мотыгами — этими примитивными древними орудиями труда. Объясняли это тем, что, якобы, экономили пули, однако такое объяснение не выдерживает никакой критики, поскольку страна была набита оружием китайцев. Дело в том, что огнестрельного оружия в первобытном обществе быть не могло, поэтому в качестве орудия расправы оно психологически было чуждо коммунистам XX в.
Еще одна красноречивая подробность: кампучийские коммунисты запретили в Кампучии любовь, она стала считаться серьезным «преступлением», а за все проступки было одно наказание — смерть. Однако здесь есть своя логика — любовь (как и промышленность, религия, медицина и т. д.) совсем не свойственна тому периоду человеческой истории, который они пытались воссоздать. Именно поэтому она отторгалась ими и за нее карали столь жестоко. Проведем параллель: если кхмерские коммунисты считали любовь «серьезным» преступлением, то германские нацисты отнюдь не относили изнасилование к числу тяжких преступлений. Оно и логично — в диком человеческом стаде изнасилования быть не могло, поскольку все принадлежали всем.
Тоталитаризм как отрицание цивилизации проявляется, конечно, не только в этих кровавых «деталях», сколь красноречивы бы они ни были. Необходимый атрибут кровавой диктатуры — вождь, всегда сосредоточивающий в своих руках необъятную власть, как, например, кампучийский главарь Пол Пот.
Функции государственного терроризма — излюбленного оружия нацизма и большевизма, отнюдь не ограничиваются наведением страха на противника, в том числе потенциального, и созданием атмосферы всеобщего ужаса. Кровавое насилие придает особую торжественность, значимость, судьбоносность тем мерам, которые реализует тоталитарный режим. Ведь это жертвоприношение, а древний человек их совершал не по любому поводу, а только для достижения жизненно важных целей. Современный человек преступной толпы тоже ощущает, что если приносятся человеческие жертвы, то это делается ради чего-то великого, и он, сопричастный к действу, приобщается тем самым к мировой истории. Тенденция к сопричастности подобным путем была вначале инстинктивно, а затем более осознанно и точно оценена Лениным, Гитлером и Сталиным. Казни, как ни парадоксально на первый взгляд, придают тоталитарной эпохе тот самый героический и романтический ореол, которого так не хватает обывателю в его серой жизни.
Тоталитарные правители, которые решительно уничтожают противника, отнюдь не представляются массе кровавыми злодеями. Напротив, это сильные, мужественные люди, настоящие вожди, железной рукой наводящие порядок, беспощадно расправляющиеся с врагами родины, и поэтому им следует подчиняться. По сравнению с ними демократические, либеральные лидеры слабы и никчемны (особенно те, которым предшествовали сильные люди), они довели страну до хаоса и распада. Другого пути массовая психология не видит.