Неизвестно почему, он изо всех сил старался не смотреть в ту сторону и все-таки все время видел их каким-то боковым, «рыбьим» зрением. Наконец это стало ему невмоготу.
— Давай-ка перегоним их, — сказал Яковлев.
Таня ответила:
— Хорошо.
Они набрали скорость, по прокатные ботинки были велики Дане, конек то и дело подворачивался, особенно на левой ноге, того и гляди — упадешь.
И тут опять заиграла музыка. Заиграла до того плавно, что Даня забыл обо всем на свете. Играли вальс. Он лился свободно, легко, на минуту замирая, и все внутри у Дани замирало, ожидая, когда опять раздастся эта плавная, как будто качающаяся музыка. И вот громкоговоритель умолк. Но Даня знал, что он только набирает силы, — еще не было тех последних, тихих звуков, в которых чувствуется конец.
Впереди, уже совсем недалеко, показалась Лидина спина и ее красная шапочка.
В эту минуту каток вдруг осветился красноватым светом прожектора. В широком, упирающемся в лед луче Даня ясно увидел лицо товарища. Оно было оживлено не тем выражением сосредоточенности, терпения и внимания, которое он так любил и так хорошо знал. Нет, Саша улыбался широко и счастливо. Ему, должно быть, было очень-очень весело.
— Я устала, — робко сказала Таня, — не надо так быстро бежать.
Яковлев ответил:
— Хорошо, — и побежал еще быстрее.
Лучи прожектора скользили по льду, словно танцуя вальс. И вдруг на самую середину катка, туда, где скрещивались цветные дорожки, выбежала Лида. Высоко взлетела ее нога, подкованная блестящим коньком. Она перегнулась вперед «ласточкой» и завертелась на льду, вся сияя в голубых, желтых и красных лучах прожектора. Опять стал падать снег, косой и легкий, и словно тончайшая пелена окутала девочку, танцующую на коньках посреди ледяного сверкающего круга.
Многие останавливались и с любопытством смотрели на школьницу, показавшую высокий класс фигурного катания. Кто-то захлопал. А свет прожектора уже перекочевал с середины круга на край, и сквозь легкую завесу косо летящих снежинок проступали широкие лапы елей. Меж ними раскачивались на веревочке желтые бумажные фонарики, а за линией фонариков смутно светилась широкая пелена снега.
И кто его знает почему, Дане вдруг стало хорошо до слез, легко, весело. Бросивши Таню и размахивая кепкой, он побежал наискосок через ледяное поле навстречу Лиде. Бойко лавируя среди катающихся, он с разгона пронесся по синей глади катка и, подкатив к Лиде, смело и свободно протянул ей руку. Она, улыбаясь, подала ему свою.
Никогда еще Даня не чувствовал себя таким ловким и легким. Ему казалось, что вот-вот он оттолкнется пяткой от земли и полетит, полетит по воздуху, как летают во сне.
И он в самом деле полетел. Предательский прокатный конек неожиданно подвернулся, и Даня со всего маху плюхнулся на лед. С ним вместе упала и Лида.
— Ай да фигуристка! — крикнул какой-то мальчишка, лихо пробегая мимо. — Вот это класс!
Лида вскочила на ноги и стала торопливо отряхивать с колен снег.
— Если не умеешь, не надо кататься! — чуть не плача от обиды и злости, крикнула она и, круто повернувшись, побежала прочь от Дани.
Угрюмо, не глядя друг на друга и не обменявшись ни словом, мальчики возвращались домой.
И вдруг Даня остановился у груды недавно выпавшего, сметенного в кучу снега, отвернулся от Саши и, набрав снегу в обе горсти, стал жадно глотать его, приподняв кверху голову.
— Ты обалдел! — сказал Саша.
— Отстань! — ответил Даня.
— Но должна же быть всему мера! — стиснув зубы и приближая к Дане побелевшее от злости лицо, сказал Саша. — С ума ты сошел, что ли? Заболеешь во время каникул!
— Оставь меня в покое! — ответил Даня и продолжал жадно глотать снег. — Пить хочу.
Зажав подмышкой ботинки с коньками, Саша схватил его за локоть и стал изо всех сил тянуть прочь от снежного сугроба. Даня упирался, выворачивался и, набирая одной рукой снег, энергично запихивал его в рот, назло Саше и всему миру. Кончилось тем, что оба они растянулись посреди улицы, к большому восторгу глазевших на них мальчишек.
— Так его, так его! — кричали им.
— Эй, черный, коленом его притисни! — поощрял кто-то Даню.
— А ты его носом в снег, в снег! — советовали Саше.
Товарищи что есть силы тузили друг друга и, стиснувши зубы, молча катались в снегу.
Это продолжалось до тех пор, пока в дело не вмешался какой-то шедший мимо гражданин с портфелем.
— Хороши… хо-о-роши-и-и… — сказал он укоризненно и вдруг скомандовал почти по-военному: — А ну-ка, встать!
Мальчики покорно встали, кое-как отряхнули с себя снег и молча зашагали домой.
Глава IV
В ту же ночь, в третьем часу, Даня проснулся со странным чувством тоски и досады. Он не мог найти себе места на жаркой кровати. Все тело ломило, во рту было сухо.
Утром мать измерила ему температуру и вызвала врача. Доктор, выстукав Даню, сказал:
— Ну что ж, обыкновенный грипп. Придется полежать.
И вот он в самом деле лежит. Лежит и, прищурившись, смотрит на Сашу, а Саша, который пришел его проведать, примостился на корточках у печки и молча, задумчиво постукивает кочергой по догорающей головне.
«А ведь, в сущности, я растянулся тогда из-за него, — горько думает Даня. — Если бы не он, я бы не торопился, я подобрал бы подходящие ботинки, и ничего не случилось бы…»
И Дане опять слышится музыка на катке, опять видится, как по-дурацки, растопырив руки и ноги, он валяется посередине ледяного круга. И все, все смотрят на него. Смотрит насмешливо какой-то мальчишка-ремесленник, смотрит эта девчонка Таня, с которой он катался. А Лида не смотрит. Она прикусила губу, отвернулась и делает вид, что никогда не была с ним знакома. Ух, если бы кто-нибудь мог это понять! Ни одна живая душа не поймет, какой это позор!
От стыда Даня даже стиснул зубы и громко охнул.
— Кстати, а как фамилия этих девочек? Ну тех, что мы встретили на катке, знаешь? — ни с того ни с сего спросил Саша.
— Таня Мельникова и Лида Чаго, — отвернувшись к стене, сказал Даня.
— Как ты говоришь? Чаго? Странная фамилия.
— Ну и пусть странная! Это не я ее придумал. И вообще, зачем ты об этом спрашиваешь?
Саша ничего не ответил. Он опять ударил кочергой по головешке, и вверх огненными комарами полетели искры.
— Ну, а номер дома, где живет этот твой приятель дворник, который нам мешки давал, ты помнишь?
— Отстань! — сквозь зубы процедил Даня. — При чем тут дворник?
— Ладно, мне надо идти, — видно, думая о чем-то другом, сказал Саша. — Прими, пожалуйста, порошок и поспи. Право, самое верное дело.
— Я не сплю под чужие дудки! — коротко ответил Даня.
Саша ушел.
Пока он спускался с лестницы, присевший в кровати Даня с удивлением рассматривал свои руки. Ему казалось, что они от жара налились, распухли и каждый палец стал большим и тяжелым.
Освещенная с той стороны фрамуга двери поплыла ему навстречу, то растягиваясь и наливаясь светом, то сжимаясь и мутнея. От этого было больно глазам. Даня зажмурился и крепко прижал к векам кулаки.
Когда он открыл глаза, он увидел мать, стоявшую у его кровати и смотревшую на него с нежным и грустным выражением.
Она была тут. Она всегда была тут.
— Посиди! — сказал он сердито.
Она села подле и стала мерно похлопывать рукой поверх одеяла. Она все хлопала и хлопала и даже чуть-чуть подталкивала коленом кровать, отчего кровать легонько и мерно поскрипывала.
Это было похоже на укачивание. Но не беда, ведь в комнате их было только двое…
— На этой, говоришь, улице? — спрашивал дворник. — Все может быть… Конечно, может и видал, да кто же их упомнит.
— Ну что вы, неужели не помните? — уговаривал Саша. — Такая приметная семья… Ну, Чаго, Чаго!.. А девочка — ну, вот такая примерно… ну, немножко пониже меня и с косами, с косами… Да вы помните!
— Так, так, так, — соображал дворник. — Чаго, говоришь? Так это, может быть, полковникова? Тогда на том парадном, внизку, на правой стороне. Ну, а если не полковникова…
— Спасибо! — сказал Саша и с благодарностью пожал дворнику руку.
Пока Саша сидел у Дани, пока Даня в жару дремал, укачиваемый нежной материнской рукой, а Саша разыскивал знакомого дворника, в квартире на той парадной, на правой стороне, внизку, развертывались события, далеко не каждый день развертывающиеся на территориях коммунальных квартир.
Полковникова дочка Лида Чаго (девочка, которую разыскивал Саша, была именно она) стояла на коленях на подоконнике, повернув к комнате подметки, и, припав к стеклу лбом, глядела во двор. Она всхлипывала.
Время от времени она грозила кому-то в окно кулаком. Но тот, кому она грозила, не обращал на это ни малейшего внимания.
Раздобыв где-то грязную тачку и посадив на тачку малышей, он впрягся в нее, точно конь, и носился по двору крупной рысью, лихо отбрасывая назад короткие толстые ноги, обутые в новые калоши. И вдруг на всем скаку он остановил тачку и швырнул оглобли наземь.
Сидевшие в тачке малыши скатились вниз по наклонной плоскости. Они безропотно посидели на снегу, опомнились, встали и, отряхнувшись, затрусили вслед за своим рысаком.
— Олег! Олешек!.. Олешка, покатай еще!..
Олег Чаго (это был младший брат Лиды) шел по двору, небрежно раскачиваясь. Лида смотрела на него, зло прищурив глаза.
Дело не в том, что он катал малышей на грязной тачке: пусть, пожалуйста, если им это по вкусу. Дело в отсутствии уважения к человеку, к его достоинству… В общем, дело было в ее дневнике.
Возвратившись из школы и открывши свой ящик (отведенный Лиде мамой в большом бельевом шкафу), она увидела четыре куска туалетного мыла в красной обертке, попрежнему лежавшие в левом уголке ящика. Лида невесть зачем копила и складывала туалетное мыло в свой ящик, жалея сорвать с него красивенькие обертки.
Извлекши мыло, она понюхала его, отодвинула два пустых флакончика из-под одеколона, которые тоже невесть зачем припрятала во всепоглощающий ящик. После этого она достала из ящика большую общую тетрадь.