Наша вожатая, Зинаида Митрофановна, вообще нам нравится больше вашей вожатой, Зои Николаевны. Ваша Зоя, говорят, чересчур принципиальная и часто сердится.
А еще у нас, между прочим, говорят, что Зоя Николаевна выходит замуж за того, с которым каталась на катке и который у вас читал лекцию об Индонезии. Я это знала первая. У него было такое перепуганное лицо, когда он с ней катался.
Я уже привыкла к тому, что ты мой друг, Даня. Спасибо за доверие.
Я жду ждать весны и конца четверти.
Уверена, что ты получишь круглые пятерки. Я бучу ждать и не забуду тебя.
С пионерским приветом.
Твой друг и товарищ Лида Чаго».
Первое письмо было написано торопливым почерком на клетчатом, вырванном из тетради листке.
Второе письмо было написано широким, тщательным почерком на голубой почтовой бумаге.
Первое письмо отправитель опустил прямо в почтовый ящик адресата, без указания адреса.
На втором письме был красиво выписан адрес и к конверту приклеена великолепная почтовая марка с портретом Пушкина. Письмо пришло по почте.
Глава XV
С некоторых пор в доме Яковлевых появились новые часы. Сделанные когда-то вручную первоклассным мастером, они и до сих пор еще хранили следы былой красоты и чьей-то — неизвестно чьей — причуды.
Дело в том, что часы эти, задуманные как стенные часы-кукушка, были, кроме того, и будильником. С помощью старинного ключика, подвешенного на веревочке к завитушке деревянной резьбы, можно было поставить четвертую, похожую на маленькое золотое копье стрелку именно на тот час, в который вы желали проснуться.
День сменялся вечером, вечер — ночью. Три стрелки потихоньку перемещались, старчески вздыхая и даже как будто поскрипывая. Только маленькое золотое копье оставалось неподвижным, грозно указывая на полустертую римскую шестерку, и на рассвете следующего дня, ровно в шесть, вас будил звон колокольчика, когда-то, вероятно, серебряный, а теперь хрипловатый и надтреснутый.
Как бы там ни было, часы жили, и колокольчик будильника делал свое дело. А вот кукушка, которая жила над циферблатом, в ажурном деревянном доме, на старости лет решительно превратилась в домоседку. Она уже никогда не выпархивала из своего красивого резного домика, никогда никто не слыхал ее двухзвучного голоска. И только изредка, совершенно неизвестно почему, дверцы ее дома сами собой распахивались. Из-под кружевного, узорчатого навеса выглядывала ее круглая птичья головка. Становились видны коричнево-серые пропылившиеся перышки, крючковатый клюв и глаза — стеклянные, с черной точкой посередине. От зрачков, подобно солнечному сиянию, отходили желтоватые лучики. Птица глядела вперед стеклянными, хрустальными глазами и, должно быть, скучала, бедняга: еще бы, старость не радость. Склонивши набок голову, она как будто прислушивалась к мерному тиканью часов, но не покидала своего укромного домика даже тогда, когда часы сотрясались, сообщая семейству Яковлевых, что наступил день и надо вылезать из-под теплых одеял.
Мать пренебрежительно называла часы рухлядью, Саша Петровский — Даниной археологической находкой, а отец говорил о них: «М-да… бывает, бывает…»
И только Даня любил свои часы. Он полюбил их с той самой минуты, как увидел на углу улицы в руках у какой-то старухи. Она продавала эти часы. Цена, назначенная старушкой, оказалась сходной. Даня приобрел кукушку, не смея торговаться.
Прибежав домой, он сейчас же повесил часы в простенке между окошками и начал готовить уроки, с удовольствием поглядывая на маленький бронзовый циферблат и затейливую деревянную резьбу.
Будильник пришелся к дому Яковлевых. Он словно сросся со стеной и жил в пространстве между окошками своей догорающей жизнью. К нему привыкли. Даня не забывал его заводить по три раза в сутки. На более длительный срок у будильника не хватало силенок.
Но, подкрученный заботливой рукой своего хозяина, он добросовестно делал свое дело — стрелка двигалась по кругу, не спеша и не отставая. Кукушка, казалось, спала над потемневшим циферблатом. В ее стеклянных глазах отражались попеременно утро, день, вечер и ночь.
Время шло. С каждым днем будильник как будто тикал все тише и тише, все отчаяннее дребезжал по утрам надтреснутый колокольчик.
Иной раз часы-кукушка неожиданно останавливались, и тогда, хоть в комнате и были другие часы, Дане казалось, что кругом сделалось неожиданно пусто и мертво.
Он решил увеличить количество заводов до пяти раз в сутки. На некоторое время это помогло. Но в один прекрасный день, вернее сказать — в одну не слишком прекрасную ночь часы не выдержали такой нагрузки, их механическое сердце разорвалось.
Это случилось ровнешенько в 2 часа 39 минут.
Ночь. Будильник робко вплетал тихий говорок в стрекотанье сверчка, то-бишь в тиканье часов из «ДЛТ», красовавшихся на выступе печи. И вдруг раздался хруст. Потом неожиданно заиграло. В комнате ни с того ни с сего зазвучала унылая, жалобная песенка треснувшего колокольчика.
Яковлев-отец вскочил с кровати, зажег свет и, сердитый, еще не вполне проснувшийся, изумленно уставился на часы.
Часы умирали… Казалось, вот-вот колокольчик звякнет в последний раз — и все стихнет. Но нет, в них еще теплился слабый огонек жизни. Они готовили семейству Яковлевых последний сюрприз: резные воротца раскрылись, кукушка выпорхнула из своего деревянного домика и прокуковала множество раз подряд, предсказывая кому-то беспримерное долголетие.
Это и было лебединой, вернее — кукушкиной песней Даниных часов. Они замолкли навсегда. Остановилось тихое биение старого механического сердца.
— Чорт подери! — сказал отец, укладываясь обратно в кровать.
— Никакого покоя! — сонно проворчала мать.
И только Яковлев-младший не спал: он жалел свои часы и боялся спать. Сон сморил его лишь тогда, когда за окном забрезжил рассвет.
— Даня, Даня, вставай, — услышал мальчик над самым ухом шопот матери.
Было уже двадцать минут восьмого.
— Я жалела тебя будить, — оправдывалась она, — ты не спал всю ночь. Я слышала, как ты ворочался и кряхтел из-за этого проклятого будильника…
В этот день, возвратившись из школы, Даня не стал готовить уроки. Бездеятельный и мрачный, он дожидался отца. И вот отец пришел. Ничего не подозревая, неторопливо снял пальто и повесил его за шкаф на специально отведенный для этого крючок.
— Папа, — не выдержав, сказал сын, не в силах дождаться, пока отец поест, — папа, я решил поговорить с тобой как с коммунистом!
Глаза отца остановились на лице мальчика, в них промелькнул какой-то веселый огонек, в то время как рот сохранял глубоко серьезное выражение.
— Слушаю, — сказал он.
— Папа, — продолжал сын, — если ты вникнешь, то мое ученье — это то же самое, что твой производственный план. (Он долго готовил это роскошное предисловие, но дальше ничего не было придумано, и он заговорил попросту.) Папа! Мне нужен будильник. Понимаешь, если я утром не повторяю, я не уверен в себе. Мне кажется, что я за ночь все уже перезабыл…
— Что ж тебе, вечера не хватает, сынок?
— Хватает, но лучше, если утром повторить на свежую голову. Только пока я опять накоплю на новый будильник…
— Можешь дней десять потерпеть? — спросил отец. — А?
— Не могу.
Отец слегка улыбнулся.
— Положись на меня, сынок, как на самый что ни на есть хороший будильник, — сказал он. — Доверишься отцу? Отец не подведет, будь спокоен. Я тебя стану будить ровно в шесть, лучше всякого будильника. Ну, а на той неделе я сам, пожалуй, займусь этим вопросом… Мать, подавай-ка супчику. Видишь ли, Даниил, будильник будильнику рознь. Будильник — штука тонкая… Мать — сольцы!
— Этот был очень хороший, — ответил Даня, с сожалением поглядывая на кукушку. — Хорошо, что птица, что дом и все такое, ты просто не понимаешь… Из-за них я один раз даже получил четыре по устному счету.
— Сынок, — сказал отец, — надо все-таки мыслить диалектически. Какая связь между устным счетом и часами?..
— А что старые — это ничего, — не слушая и глядя на часы, продолжал сын. — Как будто часы виноваты, что они старые! Никто не виноват, что старый…
— Это, положим, верно, — согласился отец, задумчиво хлебая горячий суп с клецками. — Вещица изящная. Видно, конечно, что мастер был первоклассный. Душу вложил. Я ничего не говорю.
И, встав, он снял со стены кукушкин домик. Повертел в руках, вынул из буфетного ящика вчерашнюю газету и, тщательно завернув, положил часы в свой потертый, видавший виды портфель.
— Папа, что ты собираешься с ними делать?
— Выбросить на помойку, — коротко сказал отец.
Сын поглядел в его насмешливо улыбающиеся глаза, потом на пустой гвоздик в простенке между окнами…
В этот вечер Даня занимался так поздно, что уснул над учебником, уронив на руки голову.
— Как он много стал заниматься! — сказала мать вздыхая. — До поздней ночи. Все не как у людей. И не отдохнет даже никогда. Ну вот хоть в воскресенье утром погулял бы, сходил бы на дневной сеанс в кино — так нет, опять за книжки…
— Ничего, ничего, пусть работает, — посмеиваясь, сказал отец. — Сил много, голова хорошая. Справится.
— Да, но разве это правильно — доводить себя до того, чтобы засыпать над учебниками?
— А что же? Иной раз и это не вредно, — философски ответил отец. — Ему надо наверстывать… А ну, сын! Пора и постель.
Сын проснулся. Поеживаясь и ворча, поплелся к оттоманке и начал укладываться.
Каждое воскресенье утром Даня разрешал себе снять с полки одну из книжек, ставших для него запретными на целую неделю. Нет, не то чтобы он надеялся в одиночку продвинуться вперед, но очень уж не хотелось ему забывать то, что он узнал, работая в кружке.
Робко, любовно, даже как-то виновато перелистывали пальцы знакомые страницы… Ох, как недоставало ему вечерних занятий в большой комнате с окнами на Невскую набережную, музея, Кима, Елены Серафимовны!