Такой разворот событий в жизни юноши после «прихода в себя» был бы вполне вероятен в наши дни, когда учение про детские травмы и про тотальную ответственность родителей за судьбу взрослых детей приобрело масштаб пандемии.
Притча, на которую я ссылаюсь, имеет иной разворот событий [4].
Юноша, придя в себя, как бы опомнился и сказал сам себе:
«Что я здесь делаю?! В доме отца моего я видел с раннего детства, что все наемники, кто на него работают, в том числе и те, кто пасут стада, имеют всего вдоволь и хлеба у них избыток! А я здесь умираю с голоду у корыта, рядом со свиньями, не имея права даже есть досыта их корм!»
Он вскочил и пошел обратно к отцу: «Хватит с меня такой жизни! – говорил он себе, убеждая себя в правильности принятого решения, несмотря на снедающие его изнутри стыд, страх, сомнения. – Я гадко поступил с отцом. Я не имею права теперь называть себя его сыном. Но я просто попрошу отца нанять меня работником, я ни на что не буду претендовать! Никогда! Я приду и скажу: “Отец, я согрешил против тебя и против Бога, я уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наемников твоих!”»
Дорога была дальняя – ведь то была совсем другая страна. Но он шел. К отцу. С покаянием.
Отец увидел его издалека. Увидел его плачевное состояние и вид раскаявшегося в своем пороке сына. Отцовское сердце дрогнуло. Он побежал сыну навстречу. И, подбежав, пал ему на шею и целовал его. Вокруг стали собираться люди, работники отца. Они наблюдали возвращение блудного сына.
Отцовские поцелуи – было самое меньшее, что ожидал юноша. Пребывая в отцовских объятиях, он начал проговаривать заготовленную заранее речь:
– Отец, я согрешил против тебя и против Бога и уже недостоин называться сыном твоим…
Но отец не дослушал его. Обратившись к слугам своим, он воскликнул:
– Принесите лучшую одежду! Оденьте его! Дайте перстень на руку его и обувь на ноги!
Отец не согласен на меньшее: ему нужен не наемник в лице сына, но – сын!
Возвращение блудного сына настолько важно для отца, что радость его не может вместиться в рамки простой семейной трапезы. Отец устраивает пир: «Станем есть и веселиться! Ибо сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся!»
И они начали веселиться…
Эта притча из Евангелия известна на русском языке как «Притча о блудном сыне», а в других переводах и в других языках она часто называется «Притча о потерянном сыне».
Все эти месяцы (или годы?) отец оплакивал сына.
Он не преследовал его с нравоучениями, когда тот вел порочный образ жизни.
Он не подавал на него в суд за незаконную растрату наследства.
Он не вразумлял его, предлагая иные способы вложения средств.
Он не искал его, чтобы подбросить деньжат, когда сынуля оказался у корыта со свиньями.
Он оплакивал его.
Оплакивал как человека, совершившего самоубийственный поступок. Сын для него все это время был мертв, потерян.
А теперь нашелся! Обратите внимание: САМ НАШЕЛСЯ, а не «его нашли».
Это очень важная деталь.
Когда ценная монета закатилась в дальний угол, ее ищут.
Есть смысл искать и неразумную овцу, которая по своей глупости забрела в чащу.
Но с человеком все не так. Человек не «нечаянно» скатывается в порочное поведение или «по недомыслию» забредает в чащу ненависти и пренебрежения ценностями. В возрасте 12+ такого случайно произойти не может. Это сознательный выбор.
Возвращать человека насильно смысла нет – даже если он(-а) и вернется, вы еще и окажетесь виноватым в «причинении добра», вас обольют грязью, а потом он(-а) все равно сбежит.
Потому и не искал отец своего мертвого/потерянного/блудного сына. Знал, что возвращение возможно ТОЛЬКО ЧУДОМ – если САМ «блудный» захочет найтись.
В большинстве случаев это происходит, когда человек оказывается у «свиного корыта». И, «придя в себя», может сделать выбор в пользу раскаяния и нравственных ценностей.
– Наркоману, чтобы избавиться от своего порока, нужно ценность наркотика поменять на ценность жизни.
– Абьюзеру – ценность абьюза поменять на ценность отношений.
– Агрессирующему против родителей взрослому ребенку важно ценность обиды и претензий поменять на ценности семейных отношений.
– Родителям, утопающим в горе по поводу взрослых детей, которые вычеркнули их из жизни, нужно ценность этого самого горя поменять на ценность радости общения с теми детьми и внуками, которым нужна их любовь.
Галина была на одном из семинаров по детско-родительским отношениям; во время обеда она села за один стол со мной и рассказала свою историю.
«Растили детей как могли. Время было трудное. Кризис, закрытие предприятия у мужа, копеечная зарплата у меня в школе. Друзья помогли нам войти в бизнес: тогда это называлось “челночество”: ездили за товаром за границу, сбывали его на местном рынке, потом опять уезжали. Дети жили у моих родителей. Они замечательные. Но, конечно, детям нужны мама с папой. Старались с мужем по приезде проводить с ними время. Тогда начали открываться всякие развлекательные центры, ходили туда с детьми, ездили с ними в отпуск, определили их в престижные школы… А потом старшая дочка пошла в психологи. И тут началось: разговоры о детских травмах, о недостатке родительской любви, о страдающем внутреннем ребенке, о недополученных ресурсах родительского дома…
Однажды муж не выдержал ее нравоучений во время семейного ужина: “Чтобы больше этого не слышал! Слишком умная стала – родителей обвинять да поучать решила?!” Дочь ему выдала: “Сейчас в тебе говорит несепарированный от родителей жены мальчик, который не умеет брать ответственность на себя!”
Муж тогда сказал ей резко: “Вон из-за стола!” А она: “Я давно хотела сепарироваться от вас, токсичных родителей, которые ни на что не способны, кроме как калечить собственных детей!”
В общем, не буду пересказывать тот ужасный скандал, после которого муж выставил ей условие: либо извиниться за отвратительное поведение, либо в течение трех дней съехать. Дочь хлопнула дверью, ушла из дома. А муж отхватил по полной: сначала от меня, что “надо держать себя в руках”, что “надо быть снисходительным к молодости”; потом и моя мама высказала мужу, когда дочь не пришла и под утро (как потом выяснилось, она у подруги ночевала).
Сейчас я понимаю, насколько муж был прав. Кстати, в тот вечер, когда она дверью хлопнула, нас поддержали младшие дети. Сын (16 лет) сказал:
– Ну наконец-то! Папа, я все ждал, когда ты ее трэш прекратишь! Ну сколько можно это терпеть?!
Дочь (13 лет) спросила:
– Папа, я надеюсь, ты не сольешься?
– В смысле? – мы с мужем хором задали ей вопрос.
– Так через три дня ты должен оплачивать ей следующий семестр! Неужели ты будешь платить после этого театра?
Сын пошутил:
– Ей же претит брать деньги у токсичных родителей, нанесших жуткие травмы ее внутреннему ребенку! – Он сделал брезгливое лицо и сыграл мелодику тона нашей старшей. – “Фу! Какая гадость, эти ваши токсичные деньги!”
Мы рассмеялись, атмосфера тогда несколько разрядилась, а муж сказал:
– Деньги не пахнут…
Вопрос оплаты обучения дочери встал перед нами, как и прогнозировала младшая дочь. Старшая вернулась домой через два дня, с нами демонстративно не разговаривала, за стол не садилась, покупала себе какие-то полуфабрикаты на деньги, которыми ее снабдила мягкосердечная бабушка. На третий день она молча положила на стол выписку из бухгалтерии Университета, где была обозначена сумма. Муж сверху на эту выписку положил заранее заготовленный список ее части оплаты за воду, электричество, газ, интернет, квадратуру жилого помещения.
– И что это? – впервые за эти дни дочь соизволила обратиться к отцу. Она старалась говорить снисходительно-пренебрежительным тоном, хотя глаза ее беспокойно забегали.
– Это то, что ты нам должна. Ты решила поиграть с нами в съемщицу комнаты в нашей квартире. Я принимаю эту игру серьезно. У тебя выбор небольшой. Либо ты – квартиросъемщица, в таком случае никакого права ни на наш холодильник, ни на наш кошелек не имеешь; и к этому счету я добавлю еще и счет за аренду. Либо ты – наша дочь, и тогда у тебя есть право быть частью нашей семьи, пользоваться ее благами и при этом вкладываться в нее, выполняя свои обязанности по дому. Игру мы в любом случае прекращаем.
Я не буду пересказывать те мерзости, которые выкрикивала дочь в нашу с мужем сторону, в сторону хмыкающего брата и посмеивающейся над этой сценой младшей сестры. Дочь хлопала дверями, собирая какие-то вещи. Это продолжалось минут 15, потом она выскочила из дома с рюкзаком и компьютером. Через полчаса позвонила моя мама, возмущенным голосом требуя объяснений (внученька, естественно, пришла к ней, в красках расписав “токсичных” родителей). Но к тому времени я успела этот вопрос проговорить с моим папой, который волей случая оказался свидетелем безобразной сцены. Папа через полтора часа после прихода “разнесчастной внученьки, спасающейся от токсичных родителей” переговорил с мамой. В общем, в лице моих родителей дочь не нашла “благодарные уши”.
А мы ждали дома развязку событий. Именно тогда мой муж признался, что он давно читает ваш аккаунт, Надежда Николаевна, чем он меня несказанно удивил!
– Ты же терпеть не можешь психологов! – воскликнула я тогда, а он ответил:
– Она другой психолог.
Именно ваш аккаунт помог мне тогда поддержать мужа, не пойти на поводу у мягкотелости, не начать сомневаться в своей адекватности. А ведь я уже несколько недель до этого события копалась в себе, искала, в чем же я провинилась перед дочуркой, раздумывала, как же мне найти к ней подход…
У вас я прочитала о недопустимости хамства со стороны взрослых детей, и уж тем более тех, кто живет за счет родителей в их системе; о том, что важно детей прощать; о том, что прощение и продолжение отношений – вещи не всегда взаимосуществующие. Продолжать строить отношения и финансово поддерживать детей можно ТОЛЬКО после их раскаяния, которое подразумевает перемену поведения и определенные условия бытия, пресекающие паразитическое отношение к семье.