– Какой бред, – сказала Джейн, быстро просматривая мое послание. – И ты действительно собирался это отправить?
– Кусок про Караваджо вышел неплохо, – глупо ответил я, – и, пожалуй, важно упомянуть про систему очередей. Может, вычеркнуть абзац про кролика?
– Тут вообще нет никакого смысла, – отрезала она и начала писать на обороте листка бумаги, прямо на ходу, зачеркивая и начиная снова, точно художник, стремящийся поймать сходство.
Она выглядела просто прелестно, и не только из-за носа. Волосы, не завязанные в хвостик, время от времени падали ей на глаза, и она откидывала их за ухо, секунд на двадцать, – затем все повторялось. Я смотрел на Джейн, горячо надеясь, что она сочиняет медленно и мы обойдем город несколько раз. Увы, это оказалось не так.
– Вот, – сказала она через минуту, вручая мне готовый продукт.
Любимая, ты всех румянее и краше,
Алее, чем любой закат.
Да не порвется нить судьбы взаимной нашей,
Да будет прочной, как канат.
– Это… прекрасно, – пробормотал я.
Вероятно, не каждый мог оценить этот стих с первого раза, но, казалось, все слова подобраны правильно. К тому же они звучали умно, и метафоры имели отношение к веревкам, что не могло не понравиться матери Констанс. Еще важнее было то, что я так написать не мог.
– А где это поместить – в начале или в конце письма?
– Это и есть письмо, дубина. Поставь в конце «Тим», «Питер», или как тебя там, – и все. Никаких «целую», никаких «Мое сердце истосковалось по тебе, пупсик».
– Медвежонок.
– Не поняла.
– Неважно. Сколько я тебе должен?
– Можешь натравить на меня Констанс. Мне нужна от тебя услуга.
Я искоса поглядел на нее.
– Чувствую, речь не о том, чтобы почесать тебе спину или повесить пару полок.
– Нет. Что ты знаешь о Мэтью Глянце?
– О его цветейшестве? Немного.
– Но он твой родственник, живет в вашем доме, ты называешь его Мэтью при всех. Значит, он тебе это позволяет.
– Мы неплохо ладим, – согласился я.
– Мне надо знать, зачем он здесь.
– Ликвидирует утечку мадженты из трубы, он сам мне говорил.
– Я это слышала. Но мы не подключены к сети. Его пригласили, чтобы провести тест Исихары, но это не занимает три дня. Я хочу знать, зачем он здесь на самом деле.
– Ты хочешь, чтобы я шпионил за сотрудником НСЦ? За цветейшим?
– Надо же, сразу дошло. Я-то думала, придется объяснять куда дольше.
– Я не могу шпионить за своим родственником в четвертом колене!
– Нет, ты можешь. И будешь.
– Как-то ты слишком уверена.
Она склонилась ко мне.
– Ты сделаешь это для меня, красный. Несмотря на Констанс, ты влюблен в меня.
Так и было. Она произнесла это. Если я хотел опровергнуть сказанное, у меня было полсекунды. Но я сделал слишком длинную паузу, и вся надежда на то, что мои слова прозвучат правдоподобно, исчезла.
– Ну конечно, – начал я неубедительным тоном, – я полуобручен с девушкой из семейства Марена – и вдруг влюбляюсь в серую, которая меня презирает и к тому же через несколько дней отправится на перезагрузку. Как по-твоему, это хоть сколько-то разумно?
– А любовь неразумна, красный. Вот в чем, по-моему, дело.
Я запустил пятерню в волосы и крепко задумался.
– Ты хочешь знать, зачем здесь цветчик?
Джейн кивнула.
– Ладно, посмотрим, что удастся сделать. Но только перестань угрожать мне убийством, давать мне в глаз и все такое.
– Я буду совсем другой, – сказала она и вновь улыбнулась мне.
Меня использовали, но какая разница? К тому же я мог и не выполнять ее просьбу – все равно в течение недели ее ждет перезагрузка.
Мы завернули за угол и оказались на главной площади. Перед ратушей собралась небольшая толпа. Похоже, здесь проходила церемония присуждения кода, и мы подошли ближе, чтобы должным образом выразить свои наилучшие пожелания.
Мне присудили код в девять лет, а до того я носил другой, ни о чем не говорящий, БСЗ – из набора временных кодов, имевшихся у префектов. Поскольку значение семьи и наследства возрастало, придумали уловку, чтобы обеспечить передачу кода от какого-нибудь родственника младшему из членов семейства. Код РГ6 7ГД, который красовался на моей груди, принадлежал моему деду. Я бы хотел передать кому-либо из своих детей код моей матери, но его отдали некоему Холланду Кларету, за что я его не любил. У Марена было множество старших родственников, так что каждый ребенок Констанс почти гарантированно получал СВЗ – код передавался из поколения в поколение.
Перед нами стояло с полсотни человек. Церемонию проводил де Мальва. Видимо, юная Пенелопа Гуммигут получала код в последний разрешенный для этого день – ей исполнялось двенадцать. Итак, праздник был двойным. Старик Маджента считал присуждение кода пустой формальностью, каковой оно и было, но де Мальва изображал торжественность. Все Гуммигуты – восемь человек, насколько я мог видеть, – лучились от счастья и порой даже пускали слезу: никогда не замечал такого за желтыми.
– Замечательно, – прошептала Джейн. – Новая жизнь старого почтового кода. Связь с прошлым и будущим.
– Иногда твой голос звучит исключительно издевательски.
– Не «иногда», а намного чаще.
– Как ты добралась до Ржавого Холма сегодня утром?
Вопрос был дерзкий, но ведь Джейн обещала не наносить мне увечий. Ответ ее звучал прозаично и загадочно в то же время:
– Шоссе повинуется моим желаниям.
– Как это?
Но она не стала рассказывать, а церемония меж тем закончилась.
– Ты не хочешь сделать пожертвование?
Я не собирался, но сказал, что сделаю, не желая показаться скрягой. Я опустил самую мелкую монетку, которая нашлась, в кувшин с надписью ПЕНЕЛОПА НАРЦИССА ГУММИГУТ, ТО3 4РФ. Кувшин уже наполовину был полон монет невысокого достоинства, лежало там и несколько пуговиц.
– Ну что, счастлива? – спросил я.
Но оказалось, я разговариваю сам с собой: Джейн исчезла в толпе, сделав свое дело. Я снова поглядел на стихотворение – лучшее из всех, что я видел. Как я хотел бы, чтобы оно было написано для меня, а не за меня!
Я отправился на телеграф, чтобы отправить Констанс послание со стихами Джейн. Госпожа Алокрово сильно впечатлилась и похвалила меня за прекрасный стиль.
– Вы умнее, чем кажетесь, молодой человек. Не буду заходить слишком далеко и утверждать, что ваша Констанс – счастливая женщина, но ей могло бы повезти куда меньше.
– Очень тронут, – ответил я. – Надо было только поймать вдохновение.
И, несмотря на совет Джейн, все же приписал после стихотворения: «В это воскресенье я прохожу тест Исихары. Всего наилучшего, Эдвард».
– Вот, – сказал я, протягивая заполненный бланк и отыскивая монеты. – Роджер Каштан устранен, раз и навсегда.
В соседнем доме располагалась бакалейная лавка. Я зашел туда за рисовым пудингом и увидел, как Томмо за стойкой отвешивает чечевицу Карлосу Фанданго.
– Привет, Эдвард, – поздоровался смотритель, ставя на стойку жестянку для крема-концентрата, чтобы Томмо ее наполнил. – Как тебе досье на Имогену?
– Очень впечатляюще, особенно что касается унициклов.
– Так ты свяжешься со своим другом?
– Это первое дело в моем списке.
– Отлично!
Он повернулся к Томмо.
– Запиши на мой счет, ладно, ложечник?
Томмо обещал записать, и, как только Карлос ушел, Томмо открыл свою книгу с записями и достал из-за уха карандаш.
– Одна банка крема-концентрата… сто двадцать фунтов сала… нога ягненка… две лакричные палочки… – Он захлопнул книгу, протянул мне одну лакричную палочку, а другую взял себе. – Надо будет разобраться с ним. Сколько он тебе предложил комиссии? Один процент?
– Два.
– Ты, должно быть, ему понравился. Если бы Северус был по-прежнему сиреневым и имел шесть кусков, все могло бы закончиться хорошо. Но он – серый с тридцатью баллами, и все закончится плохо. У тебя есть конкретный пурпурный на примете для Имогены?
– Только Берти Маджента у нас в Нефрите.
– Парень, который изображал слона?
– Именно. Но я не собираюсь помогать Фанданго. Он намекнул, что потенциальный покупатель сможет поиметь Имогену на складе шерсти – или что-то в этом духе.
– На что только не идут люди, чтобы продать товар, – восхищенно сказал Томмо. – Когда я слышу такое, то радуюсь, что занят в торговле.
– А я думаю, это просто гнусно. Ты бы хотел этого для своей дочери?
– Строго говоря, она не его дочь. Если бы я двадцать лет воспитывал дочь постороннего человека, то, пожалуй, захотел бы получить что-то в обмен на свои вложения.
Я понял, что спорить с Томмо по этому вопросу бессмысленно.
– Все равно это неправильно.
– Что правильно, а что неправильно, выясняется только из Книги правил. Хочешь банан?
– Нет.
– Не спеши с ответом, сейчас увидишь.
Он порылся за стойкой и вытащил банан обычного вида – но прелестного темно-желтого оттенка, восхитительно нестандартного. То был один из тех хроматически независимых бананов, рекламу которых я видел в гранатском магазине красок.
– О-о. Где взял?
– Получил от региональной плодоовощной ассоциации за одну услугу. Я сначала хотел оставить его себе, но потом решил продать какому-нибудь чурбану, который разинет рот при виде него.
– Вроде меня?
– Вроде тебя.
Я стал рассматривать фрукт под разными углами, подумал, а не послать ли его Констанс в знак любви, но тут же отмел эту идею: посылка банана юной леди могла означать только одно и обычно каралась пощечиной. В случае Констанс – шестью.
– Сколько?
– Для тебя – тридцать.
– Ты что? Бесцветный стоит пять.
– Это исключительно из моего к тебе расположения. Для остальных – сорок.
– Пятнадцать.
– Идет.
Звякнул дверной колокольчик, и в лавку вошла Виолетта де Мальва. Мы оба невольно согнулись в почтительном поклоне, она же чуть заметно наклонила голову.