– Что ты нашел там? – осведомилась Салли Гуммигут, выходя из дома.
– Трехместную скамью и кресло, – ответил я надтреснутым голосом.
– Отлично.
И префектша направилась к следующему дому.
– Стойте!
Она остановилась.
– Я решил, – медленно произнес я, – вести перепись менее… вызывающим образом.
Я начал потеть и сглотнул слюну, стараясь побороть свою робость. Желтые, все четверо, пристально глядели на меня.
– Нет, ты не можешь, – агрессивно-визгливо возразила маленькая Пенелопа. – Ты будешь проводить перепись так, как решат префекты, или не будешь проводить ее вовсе.
– Тогда я не буду проводить ее.
– Будешь, – заявила Салли. – И это прямой приказ.
– Через сутки я буду лежать мертвый на дороге в Верхний Шафран, – ответил я; в моем голосе совершенно явственно звучало мрачное предчувствие. – И я могу позволить себе не повиноваться вам в этом конкретном случае, мадам.
– Именно из-за твоей почти неизбежной смерти мы и вынуждены торопиться, – заметила Банти самым что ни на есть черствым тоном. – Если Главная контора доверила тебе эту важную работу, ты должен завершить ее как можно скорее. Коллектив ждет, что все граждане будут действовать с максимальной добросовестностью.
– А я говорю: «Нет».
Они уставились на меня в изумлении.
– Мы великодушно разрешаем тебе пересмотреть свой ответ, Бурый, – сказал Кортленд. – Невыполнение прямого приказа префекта влечет за собой штраф до пятисот баллов. С тебя что, мало сняли сегодня?
С меня сняли слишком много, и потеря еще полутысячи баллов поставила бы меня на грань перезагрузки. Все было так безнадежно несправедливо. Я отказался выполнять приказ не ради сохранения тайны лишних, а ради спасения желтых. Серые, стоявшие рядом, были вовсе не зеваками, а людьми, готовыми защищать секреты своих чердаков, раскрытие которых грозило им двадцатитысячным штрафом – за пособничество. Я посмотрел на Джейн, на серых, потом на желтых, даже не подозревавших, как легко они могут пойти на удобрения.
Я был готов уже подтвердить, что не стану выполнять прямой приказ: это свело бы количество моих баллов к нулю и похоронило бы мечту жениться на Констанс в ближайшие десять лет. Но тут пришло спасение, с неожиданной стороны – от почтальона.
Он пробрался сквозь тесную группу стоявших, кивнул всем в знак приветствия и стал раздавать почту. Его появление казалось странным, почти неестественным. Я удивился бы меньше, если бы с неба вдруг свалилось пианино или мимо на велосипеде проехал говорящий медведь. Мы все стояли и молча смотрели, как почтальон раздает конверты, – только подозрительно переглядывались.
– Смотри-ка, Пенелопа, – сказал почтальон, – даже для тебя кое-что есть.
Он протянул ей пакет, приложил руку к кепке и удалился. Преимущество внезапно оказалось на моей стороне. Я узнал пакет.
– Ну что ж, последний шанс для тебя, – сказал Кортленд. – Ты отказываешься выполнять прямой приказ?
Я в упор поглядел на него. Меня послали к Внешним пределам, чтобы я получил урок смирения. И я получил его, но не от префектов или других представителей власти, а от серых, которые укрывали пропавших в ночи, покалеченных, укрывали с большим риском для себя.
– Вы говорите о добропорядочности? – сказал я; голос мой больше не дрожал. – О той самой, которая позволила вам передать почтовый код Трэвиса Канарейо за день до того, как стало известно о его смерти?
Настала мертвая тишина. У Трэвиса был престижный код ТО3, так как он обитал на Медовом полуострове – оплоте желтых. Этот код открывал для желтого любые двери. Этот код давал его обладателю возможность навсегда покинуть Внешние пределы. Этот код злобная бабка и дядя-убийца, видимо, решили раздобыть любым способом – лишь бы устроить жизнь юной Пенелопы. Код Трэвиса достался ей в последний день, когда разрешалось получать коды, – в ее двенадцатый день рождения.
– Я послал вещи Трэвиса по его коду, – добавил я, – и думал, что переадресовывать пакет будут долго. Но я ошибся. Пакет доставили как раз сегодня.
Банти с Пенелопой, казалось, пребывали в замешательстве. Салли с Кортлендом поглядели друг на друга, потом на пакет. С них мгновенно слетела спесь, и почти минуту никто не произносил ни слова.
– Он был пропавшим в ночи, все равно что мертвым, – проворчала госпожа Гуммигут. – Я всего лишь предвидела неизбежное. Принимаю на себя вину.
Она вонзила в меня взгляд – я выдержал его. Они могли оправдываться либо по поводу куска металла в голове Трэвиса, либо по поводу кода. Но не насчет того и другого. Впрочем, Гуммигуты должны были знать об этом.
– Перепись прекращается, – тихо объявила префектша. – Банти, верни мастеру Бурому его разрешение.
– Как?..
– Делайте, что я сказала, Банти Горчичная.
Она протянула мне документ. Я посчитал, что настало время уйти, и быстро зашагал прочь, оставив позади исходящих ненавистью и ненавидимых желтых среди возмущенных серых; опекаемые ими лишние остались непотревоженными и тайну эту не раскрыли. Еще я оставил позади одну серую со вздернутым носиком, надеясь, что она достаточно впечатлилась и наконец согласится составить мне компанию в Верхний Шафран.
Слизни, джем и билеты
7.3.12.31.208: Дерзкое пренебрежение правилами, касающимися темного времени, недопустимо.
Дома я нашел записку от Виолетты с напоминанием, что мы договорились встретиться этим вечером под фонарем, для романтической прогулки, и что я должен почистить зубы и нанести увлажняющий крем на губы. К записке прилагалась баночка с джемом. Из логановых ягод. Совсем маленькая – такие раздают на дегустационных сессиях, проводимых главным джемщиком сектора. Я улыбнулся сам себе – но, несмотря на Виолеттину сердечность, все же очистил чулан от лишних предметов, чтобы иметь надежное убежище на случай неожиданного появления девушки. Я даже попрактиковался в убегании от нее – то есть в бесшумном проникновении в чулан из любого места в доме за пять секунд. Мне удалось добежать от парадной двери до чулана меньше чем за четыре секунды. Я вышел из своего убежища, весьма довольный собой, и тут раздался голос, заставивший меня подпрыгнуть.
– Во имя темно-синего, молодой человек, что вы делаете?
То была госпожа Ляпис-Лазурь. Вероятно, она неслышно для меня вошла через заднюю дверь.
– Я… эхм… тренируюсь для игры в прятки.
– Хмм, – голос ее звучал странно-повелительно, как в случаях, когда она рассказывала истории или говорила о библиотеке, – это не прятки от Виолетты, случайно?
– Может быть.
Улыбка озарила ее строгое лицо.
– Я вас не виню. Виолетта – ужасное дитя, страшно избалованное. Я слышала, вы собираетесь в Верхний Шафран?
Я подтвердил, что это так. Библиотекарша еще раз напомнила, что, по ее мнению, там должна прятаться библиотека – в густых дубово-рододендроновых зарослях – и мне надо не забывать об этом.
– Я сражен вашим оптимизмом, – заметил я. – Никто больше не верит, что у меня есть хоть малейший шанс вернуться.
– А… – Она была слегка сконфужена. – Я… э-э-э… кое-что приготовила на этот случай. Можно я объясню?
Я вздохнул.
– Давайте.
Она протянула мне красивую деревянную шкатулочку размером с гусиное яйцо, не больше.
– Здесь два слизня, способных возвращаться домой, каждый в своем отделении. Первый помечен как «Ура, это библиотека», второй – «Вот невезение, это не она». На каждом есть таксономический номер. Вам надо только выпустить нужного слизня, когда вы окажетесь в Верхнем Шафране. Надо повторить еще раз?
– Думаю, я все понял. Вы знаете, что Верхний Шафран более чем в сорока милях отсюда?
Госпожа Ляпис-Лазурь улыбнулась.
– Я не доживу до возвращения слизня. Но библиотекари, которые придут вслед за мной, доживут. Время определенно на нашей стороне. Что бы вы хотели получить в обмен на услугу?
Я задумался на секунду.
– Я хотел бы услышать конец «Ренфру» сегодня вечером. Поймает он того, кто ограбил поезд, или нет?
Она улыбнулась.
– Не знаю, кто там использует систему центрального отопления не по назначению, причем самым возмутительным образом, но, уверена, мне удастся призвать их к порядку.
– Очень вам благодарен, – ответил я. – А теперь извините…
В дом через парадную дверь вошел апокрифик. Я отыскал его в гостиной: он смотрел отсутствующим взором на одно из полотен Веттриано.
– Правда? – сказал он, когда я сообщил ему о джеме. – Покажите мне.
При виде малюсенькой баночки он скорчил гримасу – но обещание надо было выполнять. Мы уселись на диван.
– Вчера вы говорили, что застали времена до модели «Т», когда все предпочитали «форды» с боковым расположением клапанов.
– Да?
– Я проверил по Книге скачков назад. Моторы с боковым расположением клапанов были запрещены в ходе Третьего Великого скачка назад. С тех пор прошло сто девяносто шесть лет.
– Так в чем же вопрос?
– Сколько вам лет?
Он подумал и стал загибать пальцы.
– В августе мне исполняется четыреста пятьдесят два. Было бы здорово получить открытку, а о подарке не стоит беспокоиться. Если это не джем, конечно.
– Как вам удалось прожить так долго?
– Не умирая. Видите?
Он задрал рубашку. На месте почтового кода стояло НС-Б4.
– Это означает «Незначительное старение – Бакстер 4». Моя фамилия – Бакстер. Итак, если вам надо спроектировать историка, какие параметры вы заложите?
Я поразмыслил.
– Интеллект, чтобы анализировать происходящее.
– Очень любезно с вашей стороны.
– Превосходная память.
– Подлиза. Что еще?
– Долгожительство?
Он улыбнулся.
– Именно. Я совсем не подвержен дряхлению – этому бичу человечества.
Какое-то время я смотрел на него, не в силах ничего сказать.
– Вы, должно быть, видели много всего.
Он кивнул.
– Не много всего – я видел все. Помните, я говорил, что был историком? Я солгал – я до сих пор остаюсь им. Но Бакстеры не учат, Бакстеры наблюдают. Записывают, накапливают сведения, составляют отчеты.