— Черт побери тебя, Дилан, — прошептала Моника.
Мы тихо сидели на автобусной остановке, обдумывая наши действия. Мы планировали обшарить несколько домов, пока люди были на работе или в школе. Это было просто. Возьмём только еду. И сразу домой.
Проблема заключалась в объявлениях. Лицо Маккензи было расклеено на автобусной остановке, на информационной доске около библиотеки, почти на каждом телефонном столбе, всюду. Я впервые почувствовал, что Регуляторы подобрались совсем близко.
Не было возгласов возмущения, дети не спешили домой раньше, чем обычно. Но люди знали, что она пропала. Когда они проходили мимо её фотографии они бормотали что-то вроде: «Ох, какой кошмар».
— Просто веди себя спокойно, — сказал я Монике. — Никто не станет нас подозревать, если мы не будем высовываться. Иди налево, а я направо. Встретимся через час?
— Неплохо звучит, — сказала она. Прежде чем уйти, она откинулась назад и прошептала: — Только больше никого не подбирай, хорошо?
Я знал, что она, должно быть, пошутила, но мне это не понравилось.
После её ухода я тоже пошёл прочь. Я остановился всего один раз, чтобы поднять с земли флаер, и запихнул его себе в карман.
Мы действовали обдуманно и слаженно, и через час у нас уже была провизия как минимум на две недели. Мы встретились в нашем тайном месте, там, где начинался городской сад, и притворялись, что восхищаемся цветами, пока шли по нему, а затем мы растворились в лесах.
Мы разделили ношу, поэтому было не очень тяжело, но при таком тусклом свете нам всё равно приходилось внимательно смотреть под ноги. Я думал, что мы будем молчать, пока Моника не начала покашливать.
Я хотел прервать её, не интересуясь тем, что она хотела мне сказать, поэтому заговорил первым:
— Ты хорошо поработала сегодня. Только никому не говори, но мне кажется, ты лучше меня.
— Конечно, я лучше, чем ты, — Моника улыбнулась. — Никто не станет подозревать беззащитную девушку, — ответила она, хлопая ресницами.
Я улыбнулся в ответ и сконцентрировался на дороге.
— Она тебе нравится?
Я попытался увильнуть от вопроса.
— Нравится кто?
— Маккензи, — ее тон прояснил: она знала, что я намеренно разыгрывал из себя идиота. — Ты, кажется, ужасно волнуешься за нее.
— Она такая беспомощная. — Я пожал плечами. — Да и Джесси сказал, что она под моей ответственностью.
— И всё же, — сказала она. — Зачем же ты её похитил?
— Я думал, она может знать что-то, — сказал я. — Она же дочь мэра.
— Ты этого не знал, пока я тебе не сказала.
— Нет, я знал, — солгал я. — Я просто не хотел поднимать шумиху из-за этого. Вдруг я ошибся, и она ничего не знает. Не хотел обнадёживать людей.
Монику, казалось, успокоил мой ответ. Но я был уверен, что она не очень поверила во всю эту историю, она видела меня насквозь.
Затем мы пробрались сквозь пещеру и выбрались на поляну прямо перед закатом, когда поле, усеянное домиками, начало погружаться в тень. Я и Моника направились в Большой Дом, чтобы скинуть нашу добычу, но наткнулись на Таню, которая несла запакованный поднос с едой.
— Таня, это не для тебя, — отчитал её я.
— Конечно, не для меня, идиот, — парировала она. — Маккензи потеряла сознание днём около двух часов и не проснулась на обед. Я несу еду для неё, чтобы она поела, когда окончательно проснётся.
Я приблизился, взял поднос и развернул его.
— Иди, возьми другой. И скажи тому, кто тебе его дал, чтобы научился читать. — Таня покосилась на меня. — Посмотри на надпись на дне подноса. Это обеденная порция. — Я указал на маленький текст на подносе, и лицо Тани озарилось догадкой. — Она будет спать ещё долго.
— Тьфу! — начала жаловаться Моника. — Не хочу просыпаться посреди ночи из-за неё.
— Прекрасно, — сказал я, скинул сумку с едой и схватил поднос. Я был сыт по горло отношением Моники к Маккензи.
— Куда ты собрался? — крикнула она мне вслед.
Не останавливаясь, я ответил:
— Не хочешь быть рядом с ней, значит, я буду. Я отведу её к Доктору Саре.
Сны в голубых тонах… Зелено-голубых… Словно трава и небо слились воедино. И я плыла сквозь, словно это была ощутимая вода, я работала каждой мышцей, чтобы двигаться дальше. Мои усилия оправдывали себя, но цвета были такими резкими, и я боялась, что всё это было ненастоящим.
Когда я с трудом открыла глаза и поняла, что мои страхи воплотились в жизнь, моё сердце замерло. Я так хотела, чтобы хоть что-то было настоящим. Я оглядела комнату и обнаружила, что я больше не была в комнате девушек, я лежала на раскладушке в каком-то другом помещении. Я приподнялась и увидела Дилана. Он смотрел в окно.
— Я думала, ты ушёл, — пробормотала я. Голос хрипел после сна. Тело затекло.
Дилан поспешил ко мне.
— Я вернулся. Как себя чувствуешь? — спросил он, снимая обертку с подноса с едой. — Почему бы тебе не поесть?
— Сколько времени? — спросила я. За окном разлился жемчужно-голубой свет. Наверное, было почти время обеда.
— Около пяти утра. Ты должно быть голодна.
— Пять утра? Но как же так получилось? Я помню, как навалилась усталость… — я стала копаться в своих мыслях, пытаясь вытащить что-нибудь ещё, но это было всё. Я действительно устала, поэтому забралась обратно в постель.
— Почему бы тебе просто не поесть?
— Я не хочу. Не голодна, — запротестовала я.
— А я уверен, что голодна.
— Можешь хоть на минуту успокоиться? — резкость моего голоса, казалось, заставила его нервничать. — Я могу немного прогуляться? Всё тело болит.
Дилан посмотрел на часы.
— Хорошо, но я пойду с тобой. И не забудь, что нужно будет ещё поесть.
Я закатила глаза, сбросила одеяло и встала. Я не стала надевать туфли и просто толкнула дверь. Я немного потерялась в пространстве. Я ещё не видела поселение с такого ракурса. Я огляделась и увидела то, что можно было бы назвать маленьким озером или большим прудом, и направилась к причалу. Я подошла к краю и, не дожидаясь Дилана, села, и окунула ноги в воду.
Это была совсем не та зелёно-голубая вода из моего сна. Это была водная гладь, окутанная серой дымкой раннего утра.
— Ты выставил требования для выкупа моему отцу? — спросила я, до боли желая знать, когда всё это кончилось бы.
— Выкуп? Нет, — ответил он, пораженный.
— У него есть деньги, связи. Он даст тебе все, что пожелаешь, — предложила я.
— Сомневаюсь, — тихо сказал Дилан. В нём чувствовалась печаль, которая вовсе не сочеталась с образом уверенного, опасного, необузданного человека, таким, каким я его себе представляла. Меня это совсем запутало.
— Я не понимаю, что происходит, — сказала я. У меня перехватило дыхание, я поняла, что сейчас заплачу. Впервые за многие года я ощущала такую… безнадёжность.
Дилан покачивал головой, словно пытаясь что-то решить. Он взглянул на часы, затем на еду, потом на меня.
— Маккензи, ты странно себя чувствуешь с тех пор как попала сюда, верно? Это не потому, что ты в новом месте, а потому, что ты снова начинаешь становиться нормальной. Затем всё ускользает и внезапно снова возвращается, верно? — Я кивнула. Он передал суть лучше, чем я бы смогла. — Ты заметила, что обычно чувствуешь себя лучше после того, как поешь? — сказал он.
Я пыталась припомнить. Я не связывала это с едой, но я вспомнила, что раньше я волновалась, что он ушёл, а затем перестала, как раз после еды, больше ничего.
— В еду подмешаны опиаты, — сказал он медленно. — Наркотики.
— Что? — Я покачала головой. — Это просто смешно.
— Уверен, что это чертовски смешно. Но это ещё и правда. И ситуация ухудшается, я подозреваю, что где-то через полчаса ты можешь начать кричать, если не поешь.
— Я не верю тебе, — Я рассмотрела поднос. — Ты пытаешься запугать меня.
— А ты напугана? Подумай о том, как ты вчера себя чувствовала, когда проснулась. Часто ты чувствуешь подобное?
Я почти выкрикнула в ответ: «никогда».
— Подумай о том мире, к которому ты привыкла, Маккензи. Нет больше преступлений, потому что все слишком размякли, чтобы пытаться их совершить. Вы даже двери на замок не закрываете. У всех есть работа, верно? — Я кивнула. — Это потому что трое отупевших людей выполняют работу, которую бы сделал всего один человек. Я готов поспорить, что ты никогда никого не целовала и даже не думала об этом.
Я стала смотреть в пол, чувствуя слабость и непривычный жар, и стыд.
— Откуда ты узнал?
— Вы все слишком напичканы наркотой, чтобы о чём-то беспокоиться.
Я обдумывала то, что он сказал. Может быть, для этого и создали новую службу знакомств, чтобы подтолкнуть нас к тому, что мы сами не могли сделать. И еда. Я помню, как папа однажды рассказывал мне, пока мы ели сочные яблоки в соусе из корицы, что он вырос рядом с фермой и часто срывал яблоки прямо с дерева и ел их по пути домой из школы. Сейчас ничего подобного не было.
Мы ели три раза в день через чёткие промежутки времени, иногда перекусывали чем-нибудь. Я никогда не видела, чтобы свежие продукты росли где-нибудь. Всё производилось вдали от глаз, чтобы нас не беспокоил шум, запах или оборудование. По крайней мере, нам так говорили.
— Я всё ещё думаю, что ты лжешь, — сказала я ему, взяла выпечку с подноса и откусила кусочек.
Он кивнул.
— Я тоже так думал, но сейчас это уже не важно, — сказал он, вставая.
— Что ты имеешь в виду?
— Знаешь, Джесси приведет некоторых из своих друзей. Они будут здесь завтра, — ответил он.
— И что?
— А то, что завтра ты впервые увидишь, каково это жить без всего этого, — сказал он, указывая на поднос.
Дилан ушёл, оставив меня одну с моей едой. Я пыталась задуматься о том, что он сказал, но у меня не получалось.
Джесси годами твердил о своём друге Ароне. Он всегда говорил, что Арон хотел выбраться. Но когда у Джесси появилась возможность сбежать, а это совпало с арестом моих родителей, у него не оставалось времени на спасение своего друга Арона.