Я просто не хотела отпускать Дилана. Я просто хотела быть рядом с ним, в его объятиях до самого восхода солнца. Но тогда бы все нас увидели, а мне пока хотелось сохранить всё в тайне. Около четырёх утра мы попрощались и незаметно прокрались в наши домики. Я смотрела ему вслед до тех пор, пока он совсем не скрылся из виду. Когда он целовал меня на прощание, в его взгляде промелькнула озорная искорка, и я гадала, что же он задумал.
Я так глубоко погрузилась в мысли, что не заметила Моники, сидящей возле нашей комнаты, пока она не заговорила.
— Позволь мне рассказать, почему ты совершаешь большую ошибку, — сказала она.
— Что ты здесь делаешь? — подскочила я от удивления.
— Ты знаешь, что не можешь оставаться здесь вечно. Дилан, должно быть, спятил, если не рассказал тебе, что они разыскивают тебя, чтобы вернуть домой.
— Что?
— Они ищут тебя. Твое фото повсюду, дорогуша. Это лишь вопрос времени, когда они найдут нас. — Она смотрела на меня со злостью в глазах. — Ты знаешь, что тогда произойдет, верно? Не похоже, что они просто позволят нам присоединиться к обществу. Нас будут судить. Меня нисколько не удивит, если Дилан и Джесси получат максимальное наказание, так как их будут рассматривать в качестве наших лидеров.
— Никто нас не найдёт. — Я покачала головой.
Даже я сама не имела точного представления, где находилась. Я только знала, что мы где-то с другой стороны высокого каменистого пика горы. Я знала, что сквозь гору был ход, который вёл на поляну. Но у меня не было никаких догадок, как выбраться обратно в город. Это место было поразительно надёжно спрятано.
— Они выяснят это рано или поздно, — вздохнула она. — Малышей отдадут в богатые семьи. Только представь себе, что будет, если у Додсонов заберут их близняшек? Что с ними станет?
В моей груди, словно что-то разлетелось на части. Миссис Додсон всегда беспокоилась о своих детях. Казалось, они для неё были всей жизнью, они всегда ходили за ней хвостиком. Она никогда не расстраивалась, когда они пачкали одежду, и никогда не жаловалась на усталость, хотя я знала, что ей нелегко. Она просто наслаждалась радостью материнства.
— Моника, этого никогда не случится, — сказала я, прерывисто выдохнув, а по моей щеке потекла слеза.
— Ты не можешь обещать этого, — она встала и подошла ко мне. — Твой отец — мэр. Ты думаешь, он сдастся? Уже прошёл месяц. И ты должна понимать, что они уже близко.
— Я не могу уйти просто так, — прошептала я. — Знаю, что ты расстроена, но я люблю…
— Ты на самом деле думаешь, что любишь его? — выпалила она. — Ты никогда не чувствовала ничего и думаешь, что за несколько недель узнала, что такое любовь?
Я знала, что она могла лгать, пытаясь манипулировать мной, но мне так не показалось. Как я могла быть уверенной, что это любовь? Она провела здесь годы и, кажется, знала больше. И я была уверена, зная, какой силой обладал мой отец, что я сейчас для него была на первом месте. Если Моника была права, и они искали меня все это время, они и вправду находились слишком близко и могли обнаружить нас.
— Что ты хочешь, чтобы я сделала? — спросила я.
На её лице проскользнул намёк на улыбку, но только лишь намёк. Она вытащила тканевую повязку из своего кармана и сказала:
— Идём со мной.
Я слишком поздно узнал. Я пропустил завтрак и отправился в мастерскую поработать с деревом и всё пропустил. Эндрю сказал мне, что узнал всё от кого-то, кому это рассказал ещё кто-то. Несомненно, слишком много всего навалилось на Маккензи. Она не могла справиться со своими чувствами, эмоции переполнили её до краёв. И до такой степени, что она начала умолять Монику дать ей возможность уйти в предрассветные утренние часы. Моника сказала, что чувствовала себя просто отвратительно, но не знала, как ещё могла бы поступить. Маккензи была сама не своя, сказала она.
Вот так вот всё и закончилось. Всего за пару часов я потерял то, что могло превратить это место в мой настоящий дом. Эндрю отправился работать, а я остался таращиться на деревяшки. Всего за полчаса я превратил древесину в отличные, крепкие доски, из которых я разжег костёр.
— Так вы говорите, что понятия не имеете о местонахождении вашего похитителя? — спросил меня снова офицер.
— Боюсь, что нет, — я пыталась говорить монотонно, как мне и следовало говорить.
— То есть вас похитил Отшельник, который действовал в одиночку? — уточнил он.
— Да, он меня похитил и держал в палатке. Я думаю, он хотел получить за меня выкуп. Но он всё никак не мог найти на это время. А потом он просто вернул меня. Кажется, это был какой-то незадачливый преступник, — сказала я, усмехнувшись.
— Очевидно это так. Вы сказали, он не причинил вам вреда? — улыбнулся офицер.
— Нет. Как я и сказала, думаю, он хотел, чтобы я была здоровой, чтобы он мог потребовать выкуп. Он украл много нашей еды, но кормил меня и держал в тепле. Он вовсе не причинил мне вреда.
На лице моего отца безошибочно читалось выражение облегчения. Конечно же, он был готов к худшему. Я никак не могла поверить в то, что он боялся за меня. Когда я вернулась, я планировала пойти в свою комнату и укрыться там до рассвета. Но папа был на кухне, смотрел на мои фотографии и плакал.
Сначала я испытала шок. Затем разозлилась. Он не был одурманен. У него было право на чувства всё это время, но при этом он предпочёл держать меня в неведении. Утром я вспомнила одну деталь, которая казалась мне теперь очевидной.
У меня и у папы была разная еда. Он даже зашёл настолько далеко, что помечал и считал свою еду, чтобы точно быть уверенным, что он ничего не перепутал. Когда в твоей голове туман, ты не задаёшь себе лишних вопросов.
— Ну, похоже, это было однократное нападение, — офицер закрыл записную книжку. — Учитывая, как он себя вёл, он не станет возвращаться.
Мне захотелось плакать, потому что это было правдой. Дилан не узнал бы, почему я ушла и, конечно, не стал бы идти на риск, чтобы увидеть меня. А я не смогла бы найти его, даже если захотела бы. Я больше не увижу его.
— Как вы думаете, мы можем установить замки? Я знаю, их сейчас трудно добыть, но возможно в администрации есть несколько штук, — предложил отец.
— Я спрошу, сэр. У вас есть на то причина, — ответил офицер. — Ну, юная леди, если вспомните что-то ещё, немедленно звоните.
— Спасибо, офицер, — сказала я, когда он уходил, закрывая за собой дверь.
Когда офицер и отец ушли, я обернулась и посмотрела на поднос с едой. Было время обеда и, следовательно, я должна была поесть. Может быть, это было к лучшему. Разве мне не хотелось сейчас прекратить чувствовать? Притупить пульсирующую боль в груди?
Я зачерпнула ложку жидкого фруктового коктейля. Как я буду жить, когда вернусь к прежнему состоянию? Я смогу отпустить Дилана и мне не будет больно. Но ещё я не смогу думать о маме, не буду различать запахи или цвета, не смогу ясно думать.
Я снова задумалась о еде. Потому что я могла думать. Я могла подумать о том, что будет, если я не стану есть. И этого было вполне достаточно, чтобы оттолкнуть поднос.
В основном я проводил все время, думая об одной вещи: находиться в оцепенении лучше, чем чувствовать себя так? Было ли призрачное чувство к Маккензи лучше, чем осознание того, что моя жизнь бессмысленна без нее?
Я сорвал плакат, который украл из города. Уставился на него. И задумался.
Это должно было случиться рано или поздно. Мне нужно было поесть, и я удивилась, когда закончила трапезу. Границы моих ощущений стали размыты, но я всё ещё не утратила чувств. Я предположила, что, так как я знала, что наркотики меняли моё мироощущения, я пыталась побороть их.
Я хотела рассказать кому-то об этом, но кому?
Я обрадовалась, что могу контролировать свои мысли, так как, обдумав ситуацию, я решила, что я была счастлива, что могла скучать по Дилану. Так же как была счастлива скучать по маме. Я впустила в себя боль, боль помогала ощутить реальность. Когда я оставалась одна, я позволяла себе плакать. Я могла быть живой.
Но я не позволяла своему разбитому сердцу поглотить меня. У меня была работа. Мне было на руку, что в доме не было замков. Я без труда могла проникнуть в кабинет отца. В комнате было три массивных шкафа с документами, не считая упорядоченных коробок на полках, и я знала, что я могла найти что-то важное здесь. На это могли потребоваться недели или целый год, если не повезёт. Но мне было всё равно.
Сейчас я проснулась.
Дилан, тебе нужно завязывать с этим, дружище. Ты уже не первую неделю в депрессии. Джесси хотел всеми правдами и неправдами взять на себя роль моего отца. Этот разговор был лишь вопросом времени.
— Я ничего не могу сделать, — сказал я, снова почувствовав себя слабым. — Я так по ней скучаю, что едва могу дышать.
— Она хотела уйти. Ты должен принять это, Дилан. Сейчас у тебя два пути: либо ты забудешь ее, либо ты отправишься за ней, и нет никакой гарантии, что ты сможешь там выжить.
— Почему это? — спросил я.
Неужели он думал, что я недостаточно силен, чтобы найти альтернативную пищу самостоятельно? Черт, мы выращиваем здесь половину еды только потому, что мои родители научили меня этому.
— Ладно, это не то, что я хотел сказать.
— Тогда что ты имеешь в виду? — спросил я нетерпеливо. Я был сильно вымотан, и у меня не было времени на игры.
— Я хотел сказать, что не перенесу твоего ухода, — признался Джесси.
Я снова посмотрел на него, в его глазах обычно была уверенность, но сейчас они были печальными.
— Мне ненавистна мысль, что ты живешь без того, кого ты полюбил, но ты не можешь представить насколько ты мне дорог. Я даже не знаю, смогу ли я жить без тебя. — Я заерзал в кресле. Мне было неловко. — Знаешь, ты мне как сын. Я скучаю по тебе так же, как и ты по своим родителям. Даже сильнее. Мы все в тебе нуждаемся, — говорил он, показывая на окно. — Эти люди свободны благодаря тебе. Ты поддерживаешь нас больше, чем кто-либо.