Дрожь возвращается, да так, что стало покалывать под кожей. Я отрываю взгляд от рисунка и внимательно осматриваю двор, одной рукой потянувшись к пистолету. По периметру и на дороге все спокойно…
Вон там! На склоне ниже дома, среди крошащихся цементных террас и ржавеющей арматуры — костей мертворожденных многоквартирных домов, — что-то движется.
Девушка.
Она стоит там, наблюдая за мной через забор. В первую очередь меня поражает ее поза: не полубессознательное покачивание и не насторожённый полуприсед, как у монстров. Она стоит подбоченясь, засунув большой палец в карман порванных джинсов. Словно живая. Я взмахиваю рукой, губы разомкнуты, чтобы позвать ее, но тут до меня доходит всё остальное: ее болезненно-серая бледность; безобразная рана, тянущаяся поперёк правого плеча; кровь, стекающая по лицу. Я опускаю руку…
Она поднимает голову и машет в ответ.
Я с минуту стою на месте, разинув рот. Клянусь, она ухмыляется мне. Никогда не видела, чтобы зомби так двигались — полные бодрости; это слишком и для более мерзких тварей. Но и дождь эволюционирует. Все, что мы можем сделать, — стараться не отставать.
Звуки шагов грохочут по лестнице, и я, прежде чем успеваю засомневаться в себе, качаю головой, прогоняя ее жестом. Не могу ручаться, что Себ и Дейв будут сначала думать, а потом стрелять. Но это всего лишь Ник. К тому времени, как он взбирается наверх, девушка исчезла.
У меня новый секрет.
У Ника с собой даже нет пистолета, и я бы поворчала на него, но слишком озабочена, пытаясь не выглядеть нервной.
Зря старалась, так как он спрашивает:
— Прости, я напугал тебя?
— Это все из-за тишины. Со временем она начинает меня раздражать.
Ник кивает.
— Не возражаешь? — интересуется он, стоя в нерешительности одной ногой на лестнице.
— Нет, поднимайся.
Я убираю с его дороги сумку с пряжей, украдкой бросая взгляд на холм, чтобы убедиться, что девушки по-прежнему нет.
Ник на год старше меня, он мог бы пойти в колледж в этом году. Высокий, тощий и носатый, с темными волосами, вечно свисающими на лицо. Когда-то он любил азартную игру, кино, компьютеры и скалолазание. В общем, парень, с которым бы я дружила. Или даже начала бы встречаться. Иногда проведённое с ним время ранит — в груди пронзительное, опасное чувство. Мы все приговорены к такой боли, и имя ей — «прежде».
Мы стоим в тишине, прильнув к бойницам на башенке, и смотрим, как проплывают и рвутся в клочья облака. А я жду, когда наступит неловкий момент. Ник пытался — в своей скромной манере — пригласить меня на свидание. Не потому, что только свидание и оставалось. Не поймите меня неправильно: он милый, и это заманчиво. Очень заманчиво. Я даже не могу припомнить, когда в последний раз целовалась. Но слишком многое может пойти не так, помимо любых самых обычных запутанных взаимоотношений.
Мишель была на шестом месяце беременности, когда попала в бурю. Она умирала медленно, пронзительно крича на протяжении пяти дней, пока наконец Кайла не застрелила ее. Никто не говорит об этом, но забыть мы не можем. И даже если ребенок не убьёт меня при рождении, как знать, что могли сотворить в моей крови следы давнишнего дождя?
Я сглатываю горькую слюну и поворачиваюсь, чтобы забрать блокнот для зарисовок. В глаза бросается мой рисунок: лес, небрежный и смазанный, с густыми графитовыми тенями между деревьев и цветущими лозами, свисающими с ветвей, словно пауки.
Со щелчком закрыв этюдник, я собираю свои вещи.
— Одра…
Ник выглядит таким печальным, что я понимаю: мы больше не можем откладывать разговор.
— Я что-то сделал? Ты продолжаешь избегать меня…
Прядь волос падает на его тёмные глаза, обрамленные густыми ресницами, и мне хочется откинуть её назад.
— Прости. Ты не сделал ничего. Дело не в тебе.
Ник фыркает, и я не могу договорить — некоторые слова не становятся менее неприятными даже после конца света.
— Это всё.
Звучит по-прежнему ужасно, но это правда.
— Ага, — он криво и понимающе улыбается.
«Интересно, а не идиотка ли я», — думаю я про себя.
— Не похоже, что кто-то из нас смог бы двигаться дальше, если бы мы плохо расстались.
— Мне жаль, — я наклоняюсь, чтобы поцеловать его в щёку.
Моя сумка между нами как щит. Запах его волос чуть было не губит мою весьма ограниченную добродетель.
— Все нормально. — Он неловко касается моей руки. — В любом случае, мы ещё увидимся.
Мы смеёмся, но как-то деланно. Мои глаза затуманились, пока я шла обратно в дом. Я виню гормоны.
Весь день я не нахожу себе места, то хватаясь за дюжину дел, то снова откладывая их. В конце концов надеваю пару кожаных сапог и еще раз обхожу периметр. Чего я действительно хочу, так это прогуляться снаружи, спуститься с Касл Хилл и пройтись по разрушенным улицам — сменить обстановку, чтобы прочистить голову. Но в одиночку снаружи слишком опасно.
Я улавливаю в северо-восточной части какое-то движение. К северу проходит заросшая подъездная дорога и лежат разрушенные остатки дома, почти поглощённые деревьями и зарослями куманики. С востока примыкает центр города, а за забором куски разбитых, заросших сорняками цементных плит. Я ничего не вижу, кроме нескольких птиц, порхающих среди деревьев, и листьев, шелестящих на ветру. Я быстро оглядываюсь, но во дворе никого, на башенке тоже.
Хруст листьев, один осторожный шаг. Я оборачиваюсь, положив руку на пистолет.
Девушка. Она стоит у подножия ступенчатой стенки, наблюдая за мной сквозь ограждение. Когда я вздрагиваю, она медленно и осторожно показывает, что у нее в руках пусто, будто я могла напасть.
Она моего возраста. Была его. На ней грязные джинсы и майка на лямках, густые черные волосы заплетены в косу. Ее кожа, должно быть, когда-то была теплого золотисто-коричневого цвета, на пару оттенков темнее, чем моя. Теперь она холодного землистого цвета. Рана, которую я видела утром, всё там же, на плече, — отвратительная и глубокая, лоскут кожи свисает, оголяя сырую плоть. Никакой крови или заражения, просто тёмное красное мясо с бледно-мраморной жировой прослойкой. Густые изогнутые брови защищают от света ее широко распахнутые глаза.
Ее красные глаза. Но не налитые кровью и затуманенные, как у зомби, а ясные и блестящие, цвета ярко-красного сердолика или полевого мака.
У меня перехватывает дыхание:
— Я видела тебя…
Она приподнимает брови — живой жест на мертвенном лице.
— Да-а, этим утром, — голос у неё тихий и скрипучий, но человеческий.
Перед тем как сказать, она переводит дыхание. Прежде казалось, что она и не дышала вовсе.
— Нет. Я видела тебя во сне.
Она улыбается, сверкая белыми зубами:
— Это так романтично, но мы немного торопимся, тебе не кажется? Я даже не знаю твоего имени.
Я краснею. Зомби так не улыбаются. Они не дразнят. Во всяком случае те, которые бродят по ночам вокруг лагерей, плачущие и причитающие, как потерянные дети, — как раз они не заигрывают.
— Ты другая, — шепчу я главным образом самой себе.
Ее улыбка стала шире, обнажив массивные и острые верхние клыки.
— А ты всё ещё не выстрелила в меня, так что, возможно, ты тоже другая.
— Что ты такое? — я снова краснею, бормоча в этот раз заплетающимся языком.
Я застрелила с десяток монстров, так что эти слова были просто грубостью.
— Прости. Я имела в виду…
Мертвая девушка смеется надо мной:
— Меня зовут Натали.
Одной ладонью она упирается в забор.
— Одра.
Я приседаю на корточки, так что мы оказываемся ближе, но я не касаюсь ее руки. Быть может, я и схожу с ума, но я не тупица.
— Что ты там делаешь?
— То же, что делаешь здесь ты: выживаю.
— Ты… голодна?
— Всегда, — ее перекошенная улыбка постепенно исчезает. — Но я больше не ем то, что ешь ты.
Я боялась, что она скажет это.
— Тебе больно, — звучит глупо, учитывая, что она мертва, но при взгляде на ее порез у меня мурашки по коже.
— Это?
Она тычет пальцем в лоскут свисающей кожи. Я поёживаюсь.
— На самом деле, совсем не больно. Скорее чешется. Но я должна избегать микробов.
Она гримасничает, и это ужасает.
— Мне нужно идти, — лепечу я, во рту пересохло. — Не… не говори с остальными. Они не…
— Так беспокоишься, потому что я другая?
— Мне жаль.
Она пожимает плечами:
— Тут нет твоей вины. Спасибо, что не стреляешь в меня.
— Я… пожалуйста.
Это не самый странный разговор, который у меня был со времен конца света, но очень близко к этому.
— Что ты собираешься делать?
Натали делает шаг назад:
— Идти на север.
Я открываю рот от удивления, а она останавливается в нерешительности.
— Это тебе тоже приснилось, да?
Прежде чем я успеваю ответить, кто-то зовет меня по имени. Я оборачиваюсь и вижу Джеффа, который уже прошел половину двора. Когда я оглядываюсь, Натали уже исчезла.
— В чём дело? — спрашивает Джефф, когда я тороплюсь навстречу ему, старательно пытаясь не показать этого.
— Кошка. На вид здоровая, но она убежала.
Джефф сочувственно хмурится. Его рубашка промокла, а в чёрном облаке волос были хлопья пены.
— Мне жаль, Од. Ты же знаешь, мы не можем держать домашних животных.
— Знаю. Я просто скучаю по старому коту.
Он хлопает меня по плечу:
— Да. Иди постирай одежду, детка. Не хотим же мы дурно пахнуть перед нашими гостями.
Я не оглядываюсь, пока мы идём домой. Не открываю окно. Но когда этой ночью я вижу сон, то он о красных глазах.
Остальные прибывают до полуночи следующего дня. Я стою на башенке вместе с Ником и Эмбер, наблюдая за приездом, и размахиваю голубым флагом, означающим, что все чисто.
Трудно выглядеть крутым, когда едешь на велосипеде, но благодаря цепям и разрисованным курткам Черепам это удается. Позади них вверх по холму на велосипедах едут Призраки, все в черном, как обычно. Иногда мы смеемся над выбором цвета, но должна признать, что выглядят они довольно впечатляюще.