И вот от самого Мирона узнаёт он сейчас о страшной гибели всей его семьи, зверски умерщвлённой татарами. А сам Мирон Фёдорович, этот рассудительный и трудолюбивый старик, возделывавший в поте лица свой клочок земли, нянчивший внучат, превратился в неуловимого и беспощадного истребителя татар — в страшного Гасилу.
…Перед сном Гасило пришёл в избу, где расположился Александр Ярославич. Он пришёл предупредить князя, чтобы тот ночью не встревожился, если услышит крики и звон оружия близ лесного их обиталища.
— Поганые хочут этим лесом ехать с награбленным русским добром — баскаки татарские. Разведали молодцы наши… Так вот, хочем встретить злодеев! — сказал старик.
— В час добрый! — отвечал Александр. — А сон у меня крепок: не тревожься, старина.
Однако известие, принесённое Мироном, встревожило Гришу Настасьина. Он поделился тревогой своей с начальником стражи, и тот на всякий случай усилил сторожевую охрану и велел держать коней под седлом.
Григорий лёг в эту ночь в одежде и при оружии, и когда сквозь чуткую дремоту донеслись до его слуха отдалённые крики и звон оружия, Григорий осторожно, чтобы не разбудить князя, вышел из избы. С крылечка виден был сквозь деревья свет берестяных факелов. Настасьин сел на коня. Начальник стражи послал с ним одного из воинов.
Ехать пришлось недолго. Густой, частый лес преграждал дорогу всадникам. Они спешились, привязали коней и пошли прямо на свет. Уж попахивало горьким дымком. Лязг и звон оружия и крики боевой схватки слышались совсем близко.
Но когда Настасьин и сопровождавший его воин продрались наконец сквозь лесную чащу и выбежали на озарённую багровым светом поляну, то всё уже было кончено. Сопротивление татарского отряда прекратилось. Захваченные в плен каратели сгрудилась, окружённые мужиками, и похожи были на отару[11] испуганных овец.
Один только их предводитель глядел на русских гордо и озлобленно. Это был молодой, надменный, с жирным, лоснящимся лицом татарин в роскошной одежде. Но оружие у него было уже отнято и валялось в общей куче при дороге. Рядом лежали груды награбленных татарами драгоценностей.
Из татарского отряда было убито несколько человек. Но и из нападавших гасиловцев один рослый и могучий парень лежал навзничь, раскинув руки и без сознания. На голове у него сквозь русые кудри виднелся тёмный кровоподтёк.
Настасьин, едва только оглядел место боя, сразу же быстрым шагом подошёл к поверженному воину и опустился возле него на колени.
Старик Гасило молча посмотрел на княжего лекаря и затем властно приказал:
— Огня дайте поближе… боярину!
Один из лесных бойцов тотчас же подбежал с пылающим факелом и стал светить Настасьину. Григорий взял безжизненно лежавшую могучую руку молодого воина и нащупал пульс.
— Жив, — сказал он, — Только зашиблен. Надо кровь пустить, а то худо будет.
С этими словами он поднялся на ноги и направился к своему коню. Здесь он раскрыл свои заседельные кожаные сумки и достал узенький ножичек, в кожаном чехле.
Снова склонился над бесчувственным телом воина. У того кровавая пена стала выступать на губах. Грудь вздымалась с хриплым и тяжёлым дыханием…
Теперь все, кто стоял на поляне, даже и пленные татары, смотрели на Григория.
Настасьин обнажил выше локтя мощную руку воина, перетянул тесьмой предплечье — синие кровеносные жилы взбухли на руке.
Григорий вынул из чехла узенький ножичек и одним неуловимым движением проколол набухшую вену. Показалась кровь… Он подставил под струйку крови бронзовую чашечку. Кто-то из воинов удивился этому.
— К чему такое? В чашку-то зачем? — протяжно, неодобрительным голосом сказал он, — Землица всё примет!
На него сурово прикрикнул старик Мирон:
— Мы не татары — хрестьянску кровь по земле расплёскивать! Боярин молодой правильно делает. Умён.
Григорий услыхал это; ему сначала захотелось поправить Мирона, сказать, что не боярин он, а такой же мужицкий сын, как и все они, но затем решил, что ни к чему это.
Поверженный воин тем временем открыл глаза. Григорий Настасьин тотчас же с помощью чистой тряпипы унял у него кровь и наложил повязку.
Раненый улыбнулся и, опираясь здоровой рукой о дерево, хотел было встать. Настасьин строго запретил ему.
— Нет, нет, — сказал он, — вставать погоди! — А затем, обратясь к Мирону, распорядился: — Домой на пологу[12] его отнесёте!
Гасило тотчас же приказал исполнить повеление лекаря.
— Стало быть, жив будет? — спросил он Григория.
— Будет жив, — уверенно отвечал юный лекарь.
— Это добро! Всю жизнь будет про тебя помнить! — одобрительно произнёс старик, — Большая же, юноша, наука у тебя в руках: почитай, мёртвого воскресил!.. А это вон тот его звезданул по голове, татарин толсторожий! — чуть не скрипнув зубами от злобы и гнева, добавил Гасило и указал при этом на предводителя татар.
Настасьин взглянул на татарина и вдруг узнал его: это был царевич Чаган — тот самый, что с такой наглостью ворвался на свадебный пир Дубравки и Андрея.
Гасило повёл рукою на груды награбленного русского добра, отнятого у татар.
— Ишь ты, сколько награбили, сыроядцы! — ворчал Гасило. — Меха… Чаши серебряны… Книги… Застёжки золотые — видать, с книг содраны… Шитва золотая… Опять же книга: крышки в серебре кованом!.. Ох, проклятые!
И, всё более разъяряясь, старик приказал подвести к нему поближе предводителя татар. Но Чаган уже и сам рвался объясниться с Мироном. Татарин был вне себя от гнева. Видно было, что этот жирнолицый молодой татарский вельможа привык повелевать. Когда его со связанными позади руками поставили перед Гасилой, он так закричал на старика, словно тот был ему раб или слуга. Чаган кричал, что он кость царёва и кровь царёва и что за каждый волос, упавший с его головы, виновные понесут лютые пытки и казнь. Он требовал, чтобы его и охрану мужики тотчас же отпустили, вернули всё отнятое, а сами у хвоста татарских коней последовали бы в Суздаль, на грозный суд верховного баскака хана Китата.
— Я племянник его! Я царевич! — кричал он злым и надменным голосом.
Гасило угрюмо слушал его угрозы и гневно щурился.
— Так… так… Ну, што ешё повелит нам кость царёва? — спросил он, еле сдерживая свой гнев.
— Видели мы этого царевича, как своими руками он мальчонку нашего зарезал!.. Видели мы этого царевича, как он живых людей в избах велел сжигать! — закричали, вглядевшись в лицо татарина, мужики.
Старик Гасило побагровел от гнева.
— Вот што: довольно тебе вякать[13], кость царёва! — заорал он, — Тут, в лесу, наша правда, наш суд! Зверь ты, хитник[14], и звериная тебе участь! Што нам твой царь? Придёт время — мы и до царя вашего доберёмся. А ты — хватит, повеличался!
И, шагнув к татарскому предводителю, Гасило изо всех сил ударил его кистенём в голову. Чаган упал…
Тяжело дыша, страшно сверкая глазами из-под седых косматых бровей, Мирон сказал, обращаясь к Настасьину:
— Этого уж и твоя сила, лекарь, не подымет: богатырска рука дважды не бьёт.
…Утром, беседуя с Невским, Мирон-Гасило похвалил перед ним врачебное искусство Настасьина.
— Да-а… — сказал он со вздохом. — Нам бы такого лекаря, в лесной наш стан. А то ведь, Олександр Ярославич, сам знаешь, какие мы здеся пахари: когда сохой пашешь, а когда и рогатиной; когда топором тешешь, а когда и мечом!
Глава четвертая
В конце июля 1262 года Невский получил наконец то самое долгожданное известие, о котором он говорил Настасьину: хан Золотой Орды Берке понёс на реке Куре, у стен Тбилиси, неслыханное поражение от хана Персидской орды — Хулагу. Одновременно двинулись на войско Берке грузины и отряд греков, пришедший им на помощь.
Берке едва спасся. Опомнившись от разгрома и позора у себя на Волге, понукаемый знатными, старый хан собрал новую трёхсоттысячную армию и вновь ринулся на Кавказ.
Великому князю Владимирскому Александру Невскому он послал грозное ордынское требование: «Дай мне русских воинов в моё войско!»
Народ русский содрогнулся от гнева и ужаса: на такое ещё ни разу не посягала Орда! Другие народы давали своих сынов в татарское войско, но русских татары боялись ожесточать до предела.
— Пора! — сказал Александр.
И давно подготовляемое восстание забушевало, как буря. В один день горожане ударили в колокол — и в Устюге Великом, и в Угличе, и в Ростове, и в Суздале, и в Ярославле, и в Переславле, и во Владимире, и в Рязани, и в Москве, и в Муроме, и в Нижнем Новгороде…
Народ повсюду избивал татарские гарнизоны, татарских наместников — баскаков и бухарских купцов — бессерменов, что взяли на откуп взимание дани на Руси.
В иных городах баскаков и их телохранителей выводили на площадь и здесь рубили им головы.
Широко прокатилось по всем городам и сёлам известие, что сам Невский «велит татар бить».
— Ишь, сыроядцы, кровопийцы, разъелися, что хомяки!.. А всё вам мало: ещё и наших парней на войну задумали гнать с собой? Нет, не будет вам русского воина в татарское войско! Бей их!..
Такие крики слышались из разъярённых толп горожан и крестьян, когда они волочили татар на казнь.
Восстание ширилось.
Испуганные ордынские послы поспешили на поклон к Александру. Они привезли ему отмену мобилизации. Но Александр сказал им, что ему не совладать теперь со стихией народного гнева.
— Вы сами видите, послы царёвы, — говорил Невский татарам, — что вся чернь восстала. Они и бояр убивают своих, русских, если они Орде верно служили. Что им сейчас князья!.. Вы сами виноваты зверством своим. До самых глубин взбурлили народ!..
А между тем в своей могучей руке Александр держал весь ход грозного восстания.
— Когда так пойдёт, — говорил он Настасьину наедине, — то нагрянем и на самоё Орду! Тряхнём Берку и в самом его поганом логове.