Снова не смог опустить его, потому что опять почувствовал прикосновение. И теперь ему показалось, что его обнимают. По-отечески тепло. Хотя никакого тепла Радик не ощущал, скорее напротив, его знобило.
А потом произошло то, к чему он уже привык. Радика посетило видение.
Темнота. Пурга. Ветер. Мусорные баки. На снегу чуть припорошенные следы и… Кровь! Радик не видит, что это именно кровь, темно, и капли ее кажутся просто темными пятнами, но он знает точно, это не краска и не какой-нибудь кетчуп, а именно она… Кровь!
Кровь его отца. Сам он лежит на снегу. Радик наклонился над ним. В его руке зажат атам, на лезвии которого темнеет кровь и блестят снежинки…
Обычно в этот момент Радовский возвращался к действительности, потому что не хотел знать ПРАВДУ. Он боялся ее…
Ведь убить своего отца – это очень страшно!
Но как ни старался Радик в этот раз отогнать от себя видение, у него не получилось. Теперь он увидел себя как бы со стороны. Он сидит над телом отца, плачет и пытается выдернуть нож из раны, чтобы хоть как-то ему помочь. Когда ему это удается, он бормочет какие-то заклинания, прикладывает свои руки к его груди. Он спасает отца…
Но не может спасти. Ведь у него нет никакого ДАРА.
Радик очнулся. Атам валялся на полу. А сам он сидел, уронив голову на скрещенные на столе руки, и плакал. Горько, навзрыд, сотрясаясь всем телом. Так он позволял себе рыдать только в детстве. И то редко. Мама не любила плакс. А папа был всегда очень занят и не мог его пожалеть.
Радику безумно захотелось сейчас прижаться к отцу. Обнять его и попросить прощения. За все, за все! В том числе за Нину…
Она его сестра. То есть самая близкая из ныне живущих. А он хотел ее убить!
– Прости меня, папа, – прошептал Радик, подняв голову и вытерев заплаканное лицо. – Прости за все…
Конечно, в ответ он ничего не услышал. Только затылок вдруг потеплел. Как будто кто-то невидимый по-отечески коснулся его губами.
Глава 7
Нина лежала на грязном холодном полу со связанными руками. Веревка, крепко обхватывающая ее запястья, была обмотана вокруг вбитого в доски кола. Вырваться из пут у Нины не получалось, хотя она старалась.
Человек, заманивший ее в этот дом, сидел возле нее на корточках и чертил ножом на полу какие-то символы. А еще говорил, говорил…
Он встретил Нину на станции. Представился ассистентом Карского, сказал, что тот послал его за ней. Нина ничего не заподозрила и спокойно прошла к машине. «Ассистент» произвел на нее приятное впечатление. Интеллигентное лицо, правильная речь, прекрасные манеры. Пожалуй, он был из той же породы, что и Энгельс Славин, и одевался похоже. Длинное пальто, шляпа.
«Ассистент» привез Нину на улицу Садовую. Сказал, что Влад живет на ней. И вот тут Водянова почувствовала опасность. Именно почувствовала, ведь фонари не горели, и она не видела, что собой представляют стоящие на ней дома. Когда она присмотрелась к ним, стало ясно – улица Садовая зимой необитаема.
И Нина по-настоящему испугалась! Стала лихорадочно соображать, что ей предпринять, чтобы спастись, но резкий удар в шею оборвал все ее мысли. Нина потеряла сознание…
А очнулась уже в доме с заколоченными окнами. Она лежала на полу, руки связаны… А человек, заманивший ее в этот дом, сидел возле нее на корточках с ножом в руке… Когда он увидел, что Нина пришла в себя, заговорил:
– Как же вы беспечны, Нина. Не думал я, что у меня так легко все получится.
– Кто вы?
– Мое имя вам ни о чем не скажет.
– И все же…
– Меня зовут Борис. Фамилия моя Верещагин.
– И кто вы такой?
– Вы не поверите! Я психиатр! – и он рассмеялся раскатисто.
Смех был абсолютно нормальный. То есть не сумасшедший и даже не нервный. Повеселившись, Верещагин вернулся к прерванному занятию – стал чертить символы на полу.
– Что вы делаете? – спросила Нина.
– Черчу пентаграмму. Буду проводить ритуал.
– Какой?
– Жертвоприношения.
Это слово прозвучало так обыденно, как будто Нина спросила: «Какой сегодня день недели?», а ей ответили: «Четверг».
– Вы что, сатанист? Или черный колдун? Зачем вам это?
– Ни то, ни другое. Я, Ниночка, смертельно больной человек, хватающийся за соломинку.
– Вы умираете?
– Увы. У меня рак в последней стадии. Я так много работал, что мне некогда было заняться своим здоровьем. Да и не беспокоило меня ничего. Поэтому о своей болезни я узнал, когда ничего уже нельзя было поделать. Только смириться со скорым уходом я не мог! Я и сейчас не готов к этому. Умирать страшно не хочется. Я пытался уговорить себя. Внушить мысль о том, что прожил хорошую, а главное, полезную жизнь. – Он говорил страстно, горячо. Но ни на миг не прерывал своего занятия – чертил пентаграмму. И глаз на Нину не поднимал. – Вроде считается, что, когда не испытываешь мучительной боли за бесцельно прожитые годы, умирать не так обидно. Какая глупость! Я страшно, невероятно сильно хотел и хочу жить!
Нине хотелось крикнуть: «Я тоже хочу! Так почему ты собираешься принести меня в жертву?», но она решила не нервировать Бориса. Пусть говорит. А она пока попытается высвободить руки.
– Я с детства мечтал попасть в Индию, – продолжал Верещагин. – Но все откладывал поездку. А потом решился и полетел туда. И не просто посмотреть страну, а чтобы совершить омовение в священной реке Ганг. Мне вдруг втемяшилось в голову, что это меня излечит. Но зря я тешил себя надеждами. Болезнь не отступила. А я продолжал верить в исцеление. Когда Энгельс Славин рассказал мне о колдуне Василии, я подумал – вот оно! Я нашел! Этот человек спасет меня… – Он тяжело вздохнул. – Но тот сказал, что бессилен.
– Вы были у него на приме?
– Приехал к нему домой. Узнал у Энгельса адрес. Когда набрал на домофоне номер его квартиры, Василий спросил: «Кто там? Энгельс Славин?» Я ответил утвердительно, побоявшись, что незваного гостя он домой не пустит. Василий встретил меня на пороге. Оказывается, он не знал, как выглядит Энгельс. И решил, что я это он. Я не стал его разубеждать. Зачем? Просто попросил посмотреть меня. Сказал, что чувствую себя плохо. Василий сразу увидел опухоль. И почувствовал, что я о ней знаю. Пожурил меня, сказал, что ничем не может мне помочь. А затем добавил: «А вот вы сами можете! Способности человека безграничны. Поверьте в то, что в силах излечиться. При помощи спорта, моржевания, голодания, чего угодно. И тогда, надеюсь, болезнь отступит!» И так он был убедителен, что я… Я, честное слово, окончательно уверился в возможности исцеления. Ведь есть же примеры. Единичные, понятно, но все же. Я знал мужчину, который исцелился от того же рака, построив пирамиду в своем огороде. Год он ее сооружал, еще столько же в ней жил. И все. Выздоровел! Вот только я в пирамиды не верю, как и в моржевание. А голодание я пробовал, не помогло. Как и омовение в Ганге. И тут я вспомнил об обрядах, о которых слышал в Индии. Когда я ездил на экскурсию в какой-то храм, гид рассказывал, что в нем проводились ритуальные жертвоприношения. Богатые, но хворые люди умертвляли специальным оружием бедных и здоровых, чтобы выздороветь, впитав во время церемонии живительную энергию жертв. Один раз сам махараджа исцелился там. Но он был так стар и болен, что ему в жертву пришлось принести не обычного простолюдина, а посвященного. То есть человека, обладающего силой и знанием. Можно назвать его колдуном.
– И вы решили убить Василия?
– Меня посетила эта мысль. И только. Но тут колдун вдруг пустился в откровения. Рассказал мне о своем сыне. Нож показал, который тот ему подарил. Сказал, сам сделал. А еще сообщил, что он очень ему в обрядах помогает. Да вот только беда, сын обижен на него за то, что отец не хочет делать его своим преемником. И про дар упомянул, который Радик мечтает унаследовать. А потом попрощался со мной. Сказал, хочет побыть один. И я ушел, но не с пустыми руками. Я прихватил тот самый нож. Потому как знал: Василий скоро выйдет на улицу – я видел у двери мусорный пакет, и знал, слышал через стенку возмущенный возглас кого-то из жильцов о том, что мусоропровод в подъезде засорился. Я до конца был не уверен, что убью его. Ведь это очень трудно – решиться на такое. Но все так удачно складывалось! Во дворе никого. Пурга. А рукоятка ножа как будто под мою ладонь сделана…
– И вы все-таки решились!
– Да. Получилось как-то само собой. Но я чуть не попался. Только пальцы разжал, как паренек какой-то обнаружился. Идет, качается. Я думал, он пьяный, спрятался за баком. А это сын Василия оказался. Почувствовал, что ли, недоброе? Подошел к отцу, на колени упал и давай плакать. А ворон Василия все кружил над ними, иногда спускаясь ниже. Как будто отгонял сына. Но парень нож из раны все равно вытащил. Думал, наверно, поможет это. Василий не шелохнулся. Радик решил, что тот мертв, и как сомнамбула поплелся куда-то. Причем с ножом. Потом, как я понимаю, он опомнился и выкинул его, предварительно протерев. Я тоже ретировался, не сомневаясь, что Василий мертв.
– И вам стало лучше после этого?
– Вы знаете, да. Такой невероятный прилив сил. Мне казалось, что я могу объять необъятное!
– И вы решили не останавливаться?
– Я не собирался убивать Авербуха. Кто он такой? Обычный торгаш. Только торгует чужими способностями. А мне нужен был посвященный. Поэтому я хотел убить сына Василия. Я искренне думал, что отец передал ему свой дар. Но потом я прочитал об Авербухе. Оказалось, он тоже имеет способности. И начинал как экстрасенс, просто жадность в нем оказалась сильнее желания помогать людям. Тогда я решил убить его. И это решение мне далось гораздо легче. Я не то чтобы вошел во вкус, я просто стал обыденнее относиться к чужой смерти.
– Но не к своей?
– Нет. Ее как раз надеюсь отсрочить. Потому как теперь верю, что в момент смерти происходит высвобождение какой-то скрытой энергии. Я чувствовал это. Я вбирал ее в себя. И тело мое наполнялось силой.
– Но зачем вы подставили Энгельса?