Правая рука, как и все тело, пылала. Левая была сухой и холодной; она совершенно онемела, как будто я отлежал ее за ночь. Конторка была закрыта, стол пуст.
Не знаю, сколько времени я пролежал так, уставившись в пустоту, слушая гулкий стук чем-то растревоженного сердца. Постепенно ко мне вернулось прежнее ощущение: в комнате явно находился посторонний. Будто какая-то угроза стала вдруг разливаться в воздухе; я догадался, что исходит она от четырехугольника на стене. Усилием воли я заставил себя сесть и вглядеться в таинственный полумрак; виднелось лишь голубоватое пятнышко платья: лицо будто растворилось в воздухе или вжалось в стену.
Комната постепенно наполнилась душно-тяжелым невидимым облаком: медленно, дюйм за дюймом захватывая пространство, оно расползлось по углам, а затем стало сгущаться, стягиваться в комок — прямо над моей головой. Будто само зло вышло из стены всепроникающим ядовитым кошмаром и зависло над изголовьем кровати, подкрадываясь к жертве. Где-то под потолком мне почудился черный дымок — или, может быть, щупальце; длинный и тонкий червячок этот жадно сворачивался и стремительно распрямлялся, бился в каком-то отчаянном поиске, будто не зная, за что зацепиться. Я сжался, пытаясь хоть как-то спрятаться, отдалить от себя этот незримый ужас. Потом принялся повторять про себя: ну конечно же, это сон, все тот же ужасный сон, я никак не вырвусь из своего кошмара…
Неожиданно дверь тихо отворилась, и в комнату вошел Доминик-Джон. Первым моим побуждением было как можно скорее вытолкнуть ничего не подозревающего ребенка из страшной западни. Я вскочил с постели, схватил мальчика и через секунду уже оказался с ним на лестничной площадке. Тельце под ночной рубашкой было холодное — как у лягушки.
В холле было не так уж темно: в высокие окна струился мягкий и тихий лунный свет. Доминик-Джон стал потихоньку высвобождаться: тут только я понял, что вцепился в него мертвой хваткой.
— В чем дело? Что тебе там было нужно?
— Ничего. Я просто забыл: Пу-Чоу куда-то уехал, да? Извините, что разбудил вас.
Пальцы мои разжались. Доминик-Джон улыбнулся мне — все той же своей непостижимой улыбкой, — отпрыгнул в сторону и стремительно исчез в темневшем неподалеку дверном проеме.
Я в растерянности остался стоять на площадке. О возвращении в спальню не могло быть и речи; но куда податься — в незнакомом доме, где не известно расположение комнат? Дверь, куда выбежал мальчик, похоже, вела на лестницу черного хода. Часы пробили четыре; так это не луна светит в окна — должно быть, светает…
Где-то сейчас Арнольд? Немного уже ему, наверное, осталось. Перед глазами как-то сама собой возникла картина: ранний рассвет, серебристый туман над спящей долиной; контуры заводских труб отделяются постепенно от светлеющего фона, тонкая сеть железнодорожных путей проявляется все отчетливее на просторах замусоренных пустырей. И среди этого сонного царства — мой усталый друг вышагивает взад-вперед по безлюдной платформе: в такой час негде ни выпить чаю, ни почитать свежих газет.
Специально, лишь бы хоть чем-то отвлечься, я стал рисовать себе в воображении контуры и детали, складывать их в живые наброски, картины… Вот он сонно трясется в старом купе, душном от застарелой табачной вони; дряхлый локомотив-развалюха грохочет по рельсовым стыкам; а где-то там, впереди, не очень уже далеко, две одиноких женщины на платформе: ждут, чтобы сообщить ему о смерти самого близкого человека…
Ну, а мне благоразумнее всего было бы доспать где-нибудь хотя бы часок. Превозмогая ужас, я заскочил в спальню, схватил пижаму и спустился вниз. В холле стало еще светлее: тонкая вязь рисунка уже виднелась на плавных изгибах штор.
Я решил не ложиться на диване — слишком мягко; проспишь все на свете, а утром сюда нагрянут слуги или, того хуже, Фабиенн, — поэтому расположился в кресле: водрузил ноги на плетеный стульчик и закрыл глаза. Реплики и сценки, взгляды и жесты, вереница впечатлений трех последних дней; все это — вплоть до драматической развязки — пронеслось в моем засыпающем мозгу. Получается, Вайолет давным-давно знала то, о чем я начал догадываться только вчера?…
Смерть отца — не окажется ли она для измученной психики роковым толчком? И что тогда станется с женой и сыном? Как жаль мне стало вдруг это несчастное, отвратительное существо: дурная наследственность — конечно же, он тут всего лишь жертва. Жертва чего — утонченной мести, женского коварства? Вряд ли Вайолет сознательно мстила за свою неудачу — тем более неродившемуся ребенку. Я не был до конца уверен в том, что и сам бы на ее месте повел себя иначе. Во всей этой истории ясно пока одно: я к ней ровно никакого отношения не имею. Пора выпутываться из этого семейного клубка, да побыстрее… Но для начала стоит подумать над тем, как объяснить утром свое неожиданное перемещение… Сделать этого я так и не успел…
Меня разбудило позвякивание под потолком: Фабиенн только что, видимо, отдернула шторы и теперь стояла у окна, глядя на меня с изумлением.
— Мне показалось, зазвонил телефон… Спустился, присел, заснул случайно, — выпалил я первое, что пришло на ум.
Фабиенн не ответила. Она медленно обвела взглядом всю комнату и остановилась на диване. Я вспомнил, как вчера, уходя, она тщательно взбила подушки: кто же перевернул здесь все вверх дном?
— Он что же, был здесь ночью, с вами? — Фабиенн направилась в угол, где все было усеяно листками бумаги.
Я рассказал о нашей встрече на площадке. Она присела, подняла с пола один лист, всмотрелась, затем передала мне.
Толстые черные закорючки: GET, затем REA, еще два завитка — то ли bg, то ли fy — и наконец длинный лихой росчерк. В голове у меня помутилось; тошнота подкатила к горлу.
Послышалось сдавленное восклицание — и затем оглушительный треск. Фабиенн сунула в карман халатика обломки планшетки.
— Слава богу, с этим покончено, — она встала. — Ничего себе, игрушка для ребенка!
Я готов был уже поздравить ее с очень верным решением, как вдруг тряпичная куча на диване зашевелилась, и из цветастого ситца диковинным растеньицем поднялась всклокоченная голова на хрупкой шейке. Мертвенная бледность почти неживого лица под золотистой копной, огромные бесцветные глаза, костлявые плечики — передо мной будто выросло существо с того света.
— О Боже… мальчик мой!
Фабиенн кинулась к нему; он выпрыгнул — и упал ей в объятия без чувств.
Глава 8
Мы сидели за завтраком, когда зазвонил телефон: это Мэри Льюис сообщала, что «отец отошел в мир иной». Вайолет взяла трубку; затем тихо передала печальную новость мне.
За ночь она как-то резко изменилась. Лоск и элегантность, безупречный вкус во всем и редкий, роскошный шарм, все, одним словом, что до сих пор так удачно скрывало возраст, как-то разом поникло, утратило свежесть и — смысл. Будто погас внутри какой-то жизненный источник, и осталась лишь яркая бесполезная оболочка, обреченная с этого дня вяло и скучно коротать годы.
— Про Арнольда слышно что-нибудь?
— Нет, Мэри обещала позвонить еще.
Медленно потянулся день. Вместо того, чтобы отправиться в сад, Фабиенн вышла с сыном на лужайку поиграть в бадминтон: от утреннего обморока мальчик, судя по всему, полностью оправился. Он двигался резко и стремительно, с какой-то нечеловеческой, невесомой легкостью, совсем как мотылек над травой, но в каждый удар вкладывал всю силу своего тщедушного тельца и очень скоро добился-таки своего. Фабиенн упала на спину, рассмеялась, и отбросив ракетку в сторону, крикнула: «Все, сдаюсь!». Он не стал донимать ее просьбами, но долго еще ходил по лужайке, запуская одну свечу за другой: «Сто один, сто два…» То и дело, заслышав звонок, Фабиенн мчалась к телефону, но каждый раз оказывалось, что звонит кто-нибудь из соседей. Ленч прошел вяло и нервно. Женщины к еде почти не притронулись, а Доминик-Джон к столу не подошел вообще: он так и остался сидеть на подоконнике, обхватив руками колени, напевая надоевшего всем «Короля Рено» и бессмысленно глядя в глубь сада.
Фабиенн очистила грушу; мальчик принял у нее тарелку и надкусил ломтик. В окно впорхнула бабочка: покружила немного и села на сочную мякоть. Доминик-Джон внимательно осмотрел незваную гостью, обнажил зубы в белоснежной улыбке, подумал немного и отправил ломтик вместе с насекомым себе в рот. Затем поглядел на мать искоса и смачно захрустел. Фабиенн от ужаса лишилась дара речи.
— Выплюнь сейчас же!.. Ах ты, свинья такая!..
Мальчик пережевал все как следует, проглотил и в то же мгновение с заливистым смехом выпрыгнул из окна в сад. Фабиенн швырнула на пол салфетку и направилась к телефону. Мы с Вайолет, не сговариваясь, вышли на веранду: здесь уже расставлены были кофейные чашечки и мягко гудел электрический «Кано». Я зажег спиртовку, а она принялась отмерять ложечкой порции и ссыпать их в стеклянный контейнер. Только лишь кипящая пена начала подниматься, как на веранде появилась Фабиенн.
— Арнольд вышел пройтись куда-то. Пока что они ничего не решили. Позвонят вечером.
— У тебя есть что-нибудь черное? — тихо спросила Вайолет.
— Черное?
— На похороны. Ты ведь тоже, наверное, должна быть в трауре.
— Наверное. Я об этом как-то и не подумала. Но где же взять — я никогда не носила ничего такого.
— Поехали. Шляпку с юбкой найдем — остальное как-нибудь приложится. — Вайолет обернулась ко мне. — Вы ведь будете здесь — на случай, если вдруг позвонят?..
Мне и самому пришлось засесть за телефон: предстояло отменить несколько встреч и проинструктировать прислугу. Около трех за окном послышался гул отъезжающего автомобиля. Где-то после четырех раздался звонок, и снова издалека донесся до меня тоненький, нервный голосок Хелен Льюис.
— Мы так волнуемся. Арнольд ушел в одиннадцать, и до сих пор его нет.
Что можно было на это ответить? Я спросил: в каком состоянии он уходил: был ли подавлен, взволнован?
— Нет, нет, все это время он был совершенно спокоен. Мы ему за это так благодарны: он ведь боготворил отца — представляю, что творилось у него внутри все это время. Но что же нам делать? Без него приготовлений не начнешь, а заявлять сразу в полицию как-то, знаете, неловко…