– Но, следуя системе Потемкина, ты совершишь небольшую ошибку. Он никогда ничего не выпускал из-под надзора, а ты ослабляешь его. Уж я-то знаю, французская политика – это тебе не русская политика.
На эти слова, произнесенные с преувеличенной важностью, которая потрясла бы наиопытнейших дипломатов, Филипп, решивший, что отец бредит, ответил непочтительным пожатием плеч.
– Да, да, – упорствовал старик. – Ты, наверно, считаешь, что я не разгадал тебя? Ну, так увидишь.
– Ну-ну, сударь.
Таверне скрестил на груди руки.
– Ты, конечно, скажешь, – продолжал он, – что вовсе не обхаживаешь своего преемника?
– Своего преемника? – побледнев, переспросил Филипп.
– Ты мне станешь толковать, что не знаешь, насколько королева постоянна в своих любовных склонностях, хотя она совершенно в твоей власти, и что в предвидении перемены своей судьбы ты не желаешь, чтобы тебя принесли в жертву и удалили, как обыкновенно и поступает королева, потому что она неспособна любить настоящее и тосковать по прошлому.
– Барон, вы говорите какими-то загадками!
Старик расхохотался, и Филипп вздрогнул, услышав этот пронзительный, зловещий смех, показавшийся ему голосом злого гения.
– Уж не намерен ли ты уверять меня, что не обхаживаешь в соответствии со своей тактикой господина де Шарни?
Шарни?
– Ну да, твоего будущего преемника. Человека, который сможет, когда дорвется к власти, отправить тебя в ссылку, точь-в-точь как ты можешь отправить в ссылку господ де Куаньи, де Водрейля и прочих.
Кровь бросилась в голову Филиппу.
– Хватит! – снова крикнул он. – Хватит, сударь! Ей-богу, мне стыдно, что я столь долго слушаю вас. Всякий, кто говорит о королеве Франции так, словно она Мессалина[89], – преступный клеветник!
– Молодец! Просто молодец! – воскликнул барон. – Ты действуешь правильно, такова твоя роль. Но уверяю тебя, здесь нас никто не может услышать.
– О Господи!
– Ну, а что касается Шарни, ты же видишь, я разгадал тебя. Как бы ни был хитер твой план, но провидеть – это в крови у Таверне. Продолжай в том же духе, Филипп. Льсти, обласкивай, улещивай этого Шарни, помоги ему мягко и без ожесточения перейти из положения травки на положение цветочка, и будь уверен, он – дворянин и, когда будет в фаворе, оплатит тебе за все, что ты сделаешь для него.
Высказавшись, г-н де Таверне, страшно гордый проявленной проницательностью, сделал этакий своенравный прыжочек, словно юноша, причем юноша, безмерно счастливый.
Филипп в ярости схватил его за рукав и притянул к себе.
– Ну, раз так, сударь, – бросил он, – то послушайте: логика ваша превосходна.
– Значит, я правильно догадался, а ты на меня за это злишься? Уж прости меня хотя бы за то, что я тебя предупредил. Впрочем, де Шарни мне нравится, и я очень рад, что ты так повел себя с ним.
– Ваш господин де Шарни сейчас и вправду настолько мой баловень и любимец и я до такой степени его обхаживаю, что совсем недавно воткнул ему между ребрами пол фута вот этого лезвия.
И Филипп показал на шпагу.
– Что? – воскликнул г-н де Таверне, испуганный пылающим взглядом сына и известием о его воинственной выходке. – Уж не хочешь ли ты сказать, что дрался с господином де Шарни?
– Да. И я его обласкал.
– Великий Боже!
– Таков мой метод холить, обласкивать и улещивать своих преемников, – добавил Филипп. – Ну, а теперь, когда вам все известно, сопрягите свою теорию с моей практикой.
И он резко повернулся, намереваясь уйти. Однако старик ухватил его за руку.
– Филипп! Филипп! Скажи, что ты пошутил.
– Если вам угодно, можете назвать это шуткой, но тем не менее это правда.
Старик поднял глаза к небу, пробормотал несколько несвязных слов и вдруг, бросив сына, потрусил к передней.
– Быстро! Немедленно! – кричал он. – Послать верхового к господину де Шарни! Он ранен, так пусть осведомятся, как он себя чувствует. Да, и главное, не забыть ему сказать, что это я прислал справиться!
Отдав приказ, г-н де Таверне возвратился в сад, бурча:
– Экий злодей этот Филипп! Ни дать ни взять, его сестра! А я-то уж думал, он переменился к лучшему. Нет, в этом семействе одна-единственная голова – это я.
12. Четверостишие графа Прованского
Когда в Париже и Версале происходили все эти события, король, успокоившийся после того, как он узнал о победе своего флота и отступлении зимы, пребывал у себя в кабинете среди атласов, карт обоих полушарий и небольших чертежей всевозможных механических устройств, размышляя, какие новые курсы прочертить в морях для кораблей Лаперуза.
Легкий стук в дверь оторвал его от размышлений, разогретых плотной закуской, которой он недавно отдал должное.
Почти одновременно раздался голос:
– Брат, вы позволите войти?
– Граф Прованский! Вот ведь черт принес! – проворчал король, откладывая астрономический атлас, раскрытый на самых больших изображениях созвездий, и бросил:
– Войдите!
Слишком почтительно для брата и слишком развязно для подданного вошел коротенький, толстый, краснолицый человек с живым взглядом.
– Вы не ждали меня, брат?
– По правде сказать, нет.
– Я вам помешал?
– Нет. Вы, должно быть, хотите сообщить мне какую-нибудь интересную новость?
– Нелепый и комический слух…
– А, сплетню.
– Вы совершенно угадали, брат.
– И она вас повеселила?
– Да, своей необычностью.
– Какая-нибудь пакость обо мне?
– Бог свидетель, брат, если бы это было так, я не позволил бы себе смеяться.
– Значит, о королеве.
– Представьте себе, государь, мне серьезно, да, да, самым серьезным образом, сообщили… Держу пари, ни за что не угадаете!
– Послушайте, брат, после того как мой наставник велел мне восхищаться ораторскими приемами у госпожи де Севинье[90] как образцами стиля, я перестал ими восхищаться. Так что давайте к делу.
– Хорошо, – пробормотал граф Прованский, несколько опешив от такого резкого приема. – Говорят, будто королева на днях выкинет. Как вам это нравится?
И королевский брат рассмеялся.
– Будь это правдой, это было бы крайне прискорбно, – хмуро произнес король.
– Но ведь это неправда, не так ли?
– Да, неправда.
– И неправда, что видели, как королева ждала у калитки возле прудов?
Неправда.
– В тот день, помните, когда вы приказали запереть ворота в одиннадцать?
Не помню.
– Но все равно, представьте себе, брат, ходит слух…
– Что такое слух? Где он ходит? Кто он такой?
– Глубокая мысль, брат, весьма глубокая! Действительно, что такое слух? Так вот, это неуловимое, непостижимое существо, именуемое слухом, утверждает, будто королеву видели в половине первого ночи под руку с графом д'Артуа.
– И где же?
– Они направлялись в дом графа д'Артуа, в тот, что позади конюшен. Неужто ваше величество не слышали про эту гнусность?
– Как же, слышал, брат, слышал. Об этом постарались.
– То есть как, государь?
– А разве не вы вложили свою лепту, чтобы я услышал?
– Я?
– Да, да, вы.
– Но каким же образом, государь?
– К примеру, посредством четверостишия, которое было напечатано в «Меркюр».
– Четверостишия? – переспросил граф Прованский, и лицо его еще сильней побагровело.
– Не секрет же, что вы любимец муз.
– Но не настолько…
– Чтобы сочинить четверостишие, кончающееся строчкой: «Елена не призналась Менелаю»?
– Государь!
– Не отпирайтесь. Вот оригинал четверостишия. Это же ваш почерк. В поэзии я не сведущ, зато разбираюсь в почерках.
– Государь, одно безумство влечет за собой другое.
– Уверяю вас, граф, безумство – это то, что сделали вы, и меня поражает, как мог философ совершить подобное безумство, – уж оставим за вашим четверостишием это определение.
– Вы суровы ко мне, государь.
– По вине и кара, брат. Вместо того чтобы сочинять эти стишки, вы могли бы поинтересоваться, что делала королева, как это сделал я, и тогда вместо четверостишия, направленного против нее, а следовательно против меня, вы написали бы вашей невестке мадригал. Вы скажете, что это вас не вдохновляет, но я предпочитаю скверное послание хорошей сатире. Кстати, Гораций, ваш любимый поэт, говорил то же самое.
– Государь, вы удручаете меня.
– Ну, а если вы в отличие от меня не были уведомлены о невинности королевы, – продолжал король суровым тоном, – то, право, лучше бы перечли вашего любимого Горация. Ведь это же он прекрасно сказал – прошу простить за мою латынь:
Rectus hoc est:
Hoc faciens vivam melius, sic dulcis amicis occurram[91].
To есть «Вот наилучшее: если я буду так поступать, стану приятней жить и буду приятней друзьям». Вы перевели бы это гораздо изящней, но, думаю, смысл я передал.
И, преподав такой урок, скорей по-отцовски, чем по-братски, добрый король замолчал, ожидая, что провинившийся начнет оправдываться.
Граф Прованский некоторое время молчал, обдумывая ответ, но выглядел он не то чтобы смущенным, а скорей оратором, ищущим, как бы поделикатней выразиться.
– Государь, – наконец произнес он, – при всей суровости вашего приговора у меня есть средство оправдаться и остается надежда на прощение.
– Слушаю вас, брат.
– Ведь вы обвиняете меня в том, что я заблуждаюсь, а не в том, что у меня дурные намерения?
– Разумеется.
– Но если это так, то ваше величество, признающий, что человеку свойственно заблуждаться, соблаговолит признать, что кое в чем я не заблуждаюсь.
– Брат, я вовсе не намерен отрицать ваш ум, он силен и глубок.
– Но, государь, как же мне не заблуждаться, слыша все то, что болтают вокруг? Воздух, в котором живем мы, члены царствующего дома, напоен клеветой, да мы