Убрала автомат от лица и Рустам торопливо его отнял, повесил на плечо рядом со своим. Глупенький. Будто это что-то изменит.
- Ты вся исцарапана.
- Я делала прививку от столбняка в двадцать семь.
- Все равно нужно обработать, - он поднялся, - идем поищем что-нибудь, вдруг повезет.
И я дала себя увести.
И нам «повезло», в одной из квартир среди традиционного бардака обнаружилась початая бутылка водки. Я щедро полила ею ссадины – на руках, ногах, наслаждаясь жжением.
Слишком слабо.
Хотя, ни одной физической боли меня не отвлечь. Но, может все же попытаться. В кухне вроде бы был нож. Есть же люди, которые нарочно режут себя и им это помогает.
Потом. Все потом.
Рустам не на долго ушел, наверное, забаррикадировать вход в парадное. Это хорошо.
Нам нужно все оставшееся время.
Пошарив по распахнутым шкафам, нашла свежее постельное. Ушла в спальню и перестелила постель.
Спасибо вам, хозяева-незнакомцы и простите нас….
Сдернула с себя дурацкую робу, белье и обнаженная легла на пахнущие сыростью простыни.
Наткнулась на взгляд вернувшегося Рустама.
- Иди ко мне.
- Нам может нельзя, - но все же подошел. Опустился на краешек кровати.
- Нам нужно, - притянула его к себе, приникла к сухим горячим губам. Забралась под кофту, задрала ткань, погладила теплую кожу.
Рустам голодно ответил на поцелуй.
Мы занимались не сексом, не любовью. Это нельзя назвать как-то так – просто и обыденно. Я вообще не могла подобрать слов… Единение тел? Оболочек душ? Прощание?
Нет. Только не прощание.
- Я люблю тебя, - прошептал Рустам, после, - И ни разу ведь нормально не говорил…
- Зато показывал, это важнее слов, - выдохнула. Так в голосе почти не звучали снова подступающие слезы.
- Хорошо же показал, - хрипло прошептал, - если б не ушел, то ты бы была на пути к побережью.
- Не была бы, - я зажмурилась. Изо всех сил, до боли, - Ты меня не слышал? Я не буду жить без тебя. Незачем, понимаешь? Это мой выбор.
- И ведь я ничего не могу поделать…
Он плакал. Не прячась. Просто лежал на спине, устремив взгляд в старомодный натяжной потолок и позволял слезам течь. Все еще обычным.
- Не можешь, поэтому давай не тратить время, - зарылась лицом между его шеей и плечом, обнимая крепче. Какой же горячий! А ведь станет только хуже.
- Я убил тебя.
- Ты меня спас. Столько раз, что навскидку и не вспомнить. Просто наши жизни связаны. Судьба.
- Херня это все. Судьбы, кармы.
- Кто знает, - потянулась к его лицу, поцеловала шрам на брови, на скуле, дорожки, оставленные слезами. Царапаясь о щетину. Перед отъездом Рустам начисто побрился.
- Что и почему связало такую как ты с таким, как я?
- Старая песня…
- Ты знаешь, скольких я убил? – он поднялся и сел спиной ко мне, - Плевать, что все уроды, которым туда и дорога. Их ведь тоже кто-то любил, как ты меня. Я только сейчас понимаю…
- Они сами такую жизнь выбрали, - встала следом, обняла, прижавшись щекой к плечу, - Не ты, так кто-то другой бы был.
- А ты – тоже сама выбрала?
- И я.
Он покачал головой. Но обернулся, потянулся к моим губам и поцеловал. Медленно, долго не отрываясь. Потом уложил на подушки и спустился ртом ниже, прокладывая горячие, опаляющие дорожки на коже. Смакуя. Он и я. Бесконечно долго.
За окном начало темнеть. Усталые, на смятых влажных простынях мы смотрели, как заканчивается этот длинный, пролетевший за секунду день.
Время. Оно казалось бесконечным, проносясь мимо за мгновенье. Жестокое. Или скорее безразличное к тем, у кого отнимает самое дорогое. Разве безразличие не высшая мера жестокости? Разве вообще ничего не чувствовать не хуже, чем ненавидеть…
Глава 49
Макс
Я предал ее. Четырежды. Первый раз, не рассказав о том, какой ублюдок Антон. Второй – не став искать, а уехав вместе с остальными. Третий – дав тихо свалить ее Рустаму. А четвертый – отпустив ее саму.
И для каждого у меня есть оправдание. Например, если б не апокалипсис, то оба Мишиных сели бы как минимум по трем экономическим статьям, а Антон еще и по уголовной. А расскажи я Наташе правду, это могло бы помешать воплощению плана.
Когда я узнал, что Антон убит, а Наташа со Снежаной исчезли, прошли уже почти сутки и, учитывая расстояние и ситуацию, начать поиски значило фактически зря рискнуть жизнями четырнадцати человек.
Я выполнил последнюю просьбу… друга, да. Наверное, так, учитывая пройденный вместе путь и то, что я и отец обязаны ему жизнью. Думал ли я, что так получу наконец Наташу? Едва ли. Я вообще не могу вспомнить, что именно думал, увидев укус на руке Рустама и поняв, что он намерен сделать.
Зато помню, что решил потом – защитить Наташу, позаботиться о ней. И не важно, что именно было бы потом.
Вот только она считает иначе. Слова девушки о том, что я хочу на его место эхом звучали в ушах снова и снова. И это правда. Я действительно все бы отдал, чтоб она хоть раз взглянула на меня так, как на него. Но это невозможно. Дело даже не в дуле автомата, приставленном ею к своему подбородку, а в необъяснимом, но практически осязаемом ощущении их связи, которую не разорвать. В свадебных клятвах звучит «пока смерть не разлучит нас». А их – Наташу и Рустама - не разлучить и ей. Никогда я не встречал подобного и, наверное, не встречу.
И именно поэтому я отпустил ее, хоть и не должен был. Хоть это означало не сдержать слово, данное человеку, которому обязан жизнью и дать умереть единственной женщине, которую я по-настоящему любил. Именно поэтому я ее предал.
Не забуду последний, брошенный на меня взгляд, когда она отступала, приставив к подбородку автомат. Полный отчаяния, ненависти, яростного разочарования. Так смотрят на предателя.
Какая странная штука жизнь. Имея десятки женщин, любил я одну единственную, которая никогда – ни взглядом, ни словом не давала надежды на взаимность. И все же у нас могло бы получиться.
Если б только знал, что какая-то там эпидемия станет крахом привычного мира… Стоило только рассказать Наташе. Предоставить доказательства, которые у меня были, и она бы от Антона ушла. И возможно, сейчас мы бы ехали в лагерь уже вместе.
- Сынок, ты ничего не мог поделать. Наташа бы не отступилась, - тихо говорит отец.
- Знаю, - голос хрипит. Наверно потому, что я молчал несколько часов. Впрочем, молчали все. Даже радио то и дело транслирующее сообщение о лагере выключили. Гробовую тишину какое-то время нарушали Юлины всхлипы, а когда она успокоилась, образовался вакуум.
Жаль, его же нельзя образовать в душе. Коктейль из чувства вины, злости – на Наташу, на себя, на Рустама этого за то, кем он стал для нее, скорби разъедает ее похуже кислоты.
И как на зло даже отвлечься не на что. Пустая и сносная дорога, запасная канистра с бензином в багажнике…. Даже зомби не попадаются в количестве, хоть на йоту вызывавшем опасение.
Остается только гнать машину что есть мочи, игнорируя предложения меня сменить, будто так можно убежать от случившегося.
Впрочем, когда впереди замаячили фонари – да-да, самые настоящие, те, увидеть которые я уже и не надеялся, а следом массивное укрепление и еще более массивная ограда, тянущаяся сколько хватало глаз, внутри вроде бы образовалась наконец спасительная пустота.
Мне глубоко плевать на то, что мы добрались до лагеря. Плевать на идеально организованную в нем оборону, наличие припасов, медицинской помощи. Плевать на имеющееся правительство – нашей страны и многих других, с которыми оно на связи.
Конечно то, что все это означает безопасность сейчас, а когда-нибудь возможно и возрождение прежней жизни для моего отца и других остается неизменно важным. Плевать на то, что ждет меня.
Я бездумно тащусь следом за остальными и местным провожатым. Путь наш лежит в бывший полицейский участок, а нынче в что-то вроде распределителя. Там я и натыкаюсь на Колю. Причем натыкаюсь в буквальном смысле, ведь едва увидев подлое лицо предателя, бью по нему. Раз, другой – убил бы, наверное, если б нас не разняли.
И приходится мне – впервые в жизни, между прочим, провести несколько часов за решеткой. В полумраке сырого и холодного каменного мешка и одиночестве противостоять мыслям нереально.
Я должен был пойти с Наташей. Хоть на расстоянии побыть, пока они…. Пока все не закончиться. Хотя бы похоронить по-человечески. И плевать, что потом случилось бы со мной.
Но я не пошел. Я сел в машину и уехал. И остался в живых. Более того, даже добрался туда, куда не смог бы без них.
От того, что съездил по зубам Мишину особо легче не стало. В конце концов, так ли сильно мы отличались теперь? Он свалил, чтоб спастись самому, спасти жену и ее родителей, а я… Без меня бы обошлись.
С противоположной стороны решетки появляется полицейский. Ну или просто мужчина в форме – не суть.
- Успокоились?
Я пожимаю плечами.
- От Вашего отца мы получили информацию о существовании секретной лаборатории на территории нашей страны…
Он продолжает говорить, но я уже не слушаю. В голове огненными вспышками мелькают решения, выводя разум из отупелого кругового пережевывания безысходности.
- Я готов рассказать все, что мне известно.
И вот, через несколько минут я уже сижу в кабинете следователя. Помещение соответствует представлениям. Не в том плане, что там следы разрухи, а в том, что оно выглядит так, как до апокалипсиса.
Портрет Президента на стене. Карта страны. Даже новый календарь – интересно, где они его взяли, учитывая плачевное состояние типографий. В противоположном от окна углу стеллаж с папками из дсп. Возле него небольшой столик с электрическим чайником, банкой с кофе, чайными пакетиками, сахарницей, парой пачек печенья и четырьмя разномастными чашками. Прямо громадный «директорский» стол с закрытым ноутбуком.
За ним, в потертом дермантиновом кресле сидит абсолютно не сонный, не смотря на раннее утро… Не следователь он. И не какой-то левый человек, назначенный исполняющим обязанности начальника над постапокалиптическими стражами порядка. И дело даже не в темно сером костюме – качественном, идеально сидящем на поджарой фигуре. Не в цепком и проницательном взгляде и не в манере держаться – с расслабленной уверенностью, какая бывает у, скажем так, не последних людей в стране. Но в том, как он ведет диалог, как задает вопросы.