— Так лекаря повели, — рыцарь, воспользовавшись освободившимся местом, сел на ложе, накрывая Наташу одеялом.
Франц опустил на прикроватный столик грязную вязаную косынку, слиток серебра в виде домика и десяток маленьких продолговатых сухих бобов:
— Вот, только это.
Герард, отложив серебро, перебирал в пальцах продолговатые коричневые бобы правильной формы. Такое не видел никогда. Семена что ли иноземные?
Расправив косынку с засохшими следами рвотной массы, тяжело сглотнул, взглянул на мальчишку:
— Погоди, а украшение, что она носила на груди? Ты должен помнить — стрекоза. Оно было с вечера. Точно, было.
Франц покачал головой:
— Я бы нашёл. Я всё облазил и перетряс.
Откинув одеяло, граф расстегнул ремешок на поясе русинки, снимая его вместе с открытой сумкой. В ней зерцало, пластины, безделицы. Выдохнул:
— Нет.
— Я снова схожу, хозяин, — Франц с готовностью заторопился к двери.
Герард подхватился:
— Бруно, отправь за знахаркой в деревню. Она поможет.
— За ведьмой? К обеду как раз дойдёт. Потом за порошками или чем там ещё назад вернётся. Самим надо ехать. Так быстрее будет.
— Коней седлай!
Отряд из шести всадников выехал из ворот замка на единственную дорогу, ведущую в деревню. Кони шли шагом. На руках одного из всадников, укутанная в одеяло, покоилась иноземка. Он крепко прижимал её к себе, держа едва ли не на весу.
Конь под наездником, недовольный двойным весом седоков, косил чёрным глазом, шумно фыркая и нервно подёргивая хвостом.
Редкие в такой час встречные деревенские жители, низко кланяясь и приветствуя всадников, оборачивались им вслед, провожали отряд взорами, полными любопытства и сочувствия. Куда направлялись воины, догадаться было нетрудно.
Хорошо утоптанная тропа, уходящая в сторону от дороги, очень скоро упёрлась в маленький домик, спрятанный в тени деревьев и густых зарослей кустарника. Дверь бесшумно открылась и на пороге, прикрыв ладонью глаза от солнца, показалась старуха, сгорбленная и сухонькая.
По сигналу хозяина отряд спешился.
Хозяйка избушки, узнав гостя, подошла, низко кланяясь. От этого её и без того крючковатая фигура выглядела как клюка.
— Фортунато, передай иноземку Ра́бану, — соскочил с коня его сиятельство, подходя к знахарке. — Жива ещё, старая?
— Всевышний совсем не смотрит в мою сторону, хозяин, — отступила она, пропуская воина с ношей на руках и проследовавшего за ним графа. — Привезли кого? — семенила следом она.
Вошедших обдало уютным теплом и густым тяжёлым запахом трав. В небольшой печи с узкой лежанкой и высоким открытым сводом, обложенный горящими толстыми сучьями, тихо булькал маленький котелок, растекался волнами дух свежего ржаного хлеба. Света от горящего хвороста хватало, чтобы рассмотреть убогую обстановку тёмного жилища.
Бригахбург огляделся. Внутри домик оказался вместительным. Стол, короткая скамья, табурет, сундук. У печи нескладная лавка с лоханью и корявым деревянным ведром. Лежанка, укрытая бурым мехом и завешанная отрезом полотна. Травы… Они были повсюду: свежие, подвявшие и уже сухие, плотными вязанками, объёмными и мелкими пучками свешивались с низкого потолка, гирляндами опоясывали стены.
— Сюда, — указал на лежанку хозяин. — Лечи, ведьма. В долгу не останусь.
Знахарка отвернула край одеяла, склоняясь над бесчувственным телом девицы. Убрала со лба прядь волос, ощупала лицо, руки, ноги. Принюхалась и горестно вздохнула:
— Куцита. Только не пойму, почему она дышит до сих пор? Спит.
— Значит, не ошибся я — отравили. Исцелить сможешь?
— Раз не преставилась, значит, не отпускает Всевышний. Или проглядел, как меня.
Старуха пошла вдоль стены, пришепётывая, ощупывая искривлёнными цепкими подвижными пальцами свисающие вязанки растений.
— А вы ступайте, хозяин. Вы мне без надобности. Вот только подсобил бы кто разоблачить её. Не смогу сама, сил не хватит, — она сняла несколько пучков сухой травы, ковыляя к печи, заливая их водой из кипящего котелка.
У Бригахбурга отлегло от сердца. Появилась надежда.
— Девку пришлю. Говори, что ещё тебе надобно? Доставят тотчас, — подошёл он к лежанке, всматриваясь в лицо Птахи, на котором играли всполохи огня из печи. Оно пошло ржавыми пятнами или ему кажется?
Старуха засуетилась:
— Ну, так подвезите простыни мягкие да полотенец, масла оливкового да мёда поболе, одеяние ей другое, просторное.
У въездных ворот Бруно ждал возвращения отряда из деревни.
— Ты мне ничего не хочешь рассказать? — метнулся он к Бригахбургу, хватая его коня за узду.
— Ты о чём? — соскочил с вороного Герард, бросая поводья на седло, быстрым взором окидывая пустующий двор. — Франц где? Идём, — кивнул командующему, — с лекарем нужно закончить.
— Наташу у ведьмы оставил? Что она сказала? — не дождавшись ответа, повысил голос: — Герард, не отмалчивайся, тебя спрашиваю!
— Погоди, сначала нужно туда отправить девку в услужение, — он поспешно пересёк зал, отворяя дверь в кухню: — Клара!
— Хозяин, фрейлейн Клара только что понесла питьё графине, — раздалось из полумрака.
По лестнице спускался Франц. Сиятельный махнул ему:
— Поднимись к графине, скажи экономке, пусть придёт в кабинет.
Ноги сами несли Бригахбурга в комнату русинки. У стены в коридоре возвышался ящик лекаря. Остановив на нём взгляд, Герард обернулся к рыцарю:
— Нового лекаря в замок надо.
— Где его взять?
— Пока найду, пусть все в деревню к знахарке идут, — знал, что многие именно так и делают, подвергнув сомнению правильность лечения замкового лекаря. Признался себе, что давно нужно было заменить Руперта другим.
В покоях иноземки было по-прежнему: светило солнце, у ложа стояли её туфли, со столика свисала косынка. На ней — её оберег. Граф погладил глянцевую поверхность серебра, поднося к губам. Искусная работа. Неприятный запах удивил. Почему простой слиток металла пахнет так резко и неприятно? Странно.
Бруно терпеливо стоял у двери, не задавая вопросов. Улучшившееся настроение Герарда подействовало на него успокаивающе. Это могло означать одно: Наташа будет жить. Только не давала покоя мысль: за что она попала в подвал? Провинившегося запирали в каморе, давая возможность осознать свой проступок или, когда требовалось время самому хозяину принять решение относительно наказания. Чем же иноземка ему не угодила?
— Клара, отправь в деревню к ведунье служанку, что прислуживала иноземке. Она останется при ней. Собери мягких простынь, полотенец, сорочек. Дай корзину со съестным, туда же кувшин масла оливкового и мёда. Пусть Франц проводит.
Что? Она не ослышалась? Хозяин беспокоится о чужеземке? Клара с досадой прикусила губу:
— Снеди много давать?
— На троих. Завтра свежее дашь. Что графиня?
— Молчит. Иногда плачет.
— Позже я навещу её. Она к Ирмгарду наведывалась?
— Пока нет, хозяин. Я при ней неотступно. Не понимаю я её речи, чего она хочет, о чём плачет. Прислуга чурается её. У меня другие дела есть и я… — хотела добавить, что устала, но ей не дали.
— Пока будет так, — без тени сочувствия прервал её Бригахбург, отворачиваясь. — Выполняй, что велено.
Он открыл дверь в коридор. У стены Франц, присев на корточки и опустив голову, рассматривал что-то в руке.
— Что у тебя?
Пацан подбежал, протягивая на раскрытой ладони коричневое семечко:
— Ничего больше не нашёл. Только вот ещё одно.
— Пойдёшь к ведунье. Клара всё скажет.
Мальчишка всегда был под рукой. Десятилетний бастард графа души не чаял в своём хозяине. В замке Франц появился в шесть лет, когда от сильной простуды умерла его мать. «Сгорела» быстро и тихо. Отчим нашёл другую женщину и переехал в соседнюю деревню. Тогда хозяин и принял решение оставить мальца в замке, не дожидаясь положенного срока, держа его подле себя на побегушках. Помимо выполнения заданий приставленного к нему старейшего из замковых рыцарей для обучения военному ремеслу, Франц подглядывал за всеми, стараясь быть полезным своему божеству. И Герард привязался к нему, иногда неосознанно высматривая вихрастую светлую головёнку среди челяди, не без удовольствия отмечая, как вытянулся мальчишка за последний год.
— Идём в пыточную, — обратился его сиятельство к командующему, безучастно сидевшему за шахматным столиком у камина. Сунул девичий оберег в мешочек с монетами на своём поясе, сразу значительно потяжелевший. — Кликни двух воинов и Ланзо. У него и мёртвый заговорит.
Глава 22
Слух резанул громкий звук открываемого засова. Факел осветил пыточную. Руперт сидел на полу у стены, вытянув ноги и свесив голову на грудь.
Граф приблизился к мужчине:
— Поди сюда, лекарь. Расскажешь всё без промедления — пытать не буду, — тот не шелохнулся. — Спишь, что ли? — Герард пнул его ногой в бок.
Руперт медленно завалился на камни пола.
— Факел сюда! — склонился Бригахбург над пленником, разворачивая его к себе.
Из груди мужчины в области сердца, загнанный по самую рукоять, поблескивая рубином, торчал кинжал. Вокруг лезвия расползлось тёмное пятно.
Бруно присвистнул:
— Собаке — собачья смерть… Кто ж знал… Нужно было охрану выставить. Кинжал знакомый, — вытащил он орудие убийства из тела, вытирая лезвие о сукно кафтана убитого, рассматривая.
Его сиятельство забрал у друга кинжал:
— Графини… Так он же был в шкатулке в кабинете.
— Дела-а, — протянул командующий.
— Идём, поговорить нужно.
— Дитриха будем ждать?
— Он не скоро освободится. В деревне у старосты. Потом ему расскажу, — граф обернулся к воинам: — Приберите здесь.
Уже было понятно, что кинжала графини в шкатулке не окажется. Достав пустые ножны, Герард со стуком захлопнул крышку:
— Кто-то вошёл в кабинет, взял кинжал, спустился в подвал и убил лекаря. Что убийца искал в шкатулке? Кинжал попался ему на глаза случайно. Русинку отравил лекарь — это ясно. Можно было бы подумать, что из мести, но раз его самого убили, значит, он мог выдать того, кто велел её отравить. Бруно, зачем кому-то нужно травить русинку? Если сейчас она не умрёт, то будет вторая попытка?