Удивленный Михаэлис остановил лошадь на невысоком холме поодаль от движущейся колонны. Симеони сделал то же самое и о чем-то его спросил, но иезуит не услышал. Колонну возглавляли нестройные ряды аркебузиров. Ими командовал всадник, закованный в стальную кирасу. Увидев путников, он подъехал к ним, поглядел на них сквозь щель в забрале и поднял забрало. Показалась небритая, грубая физиономия с косматыми бровями.
— Мы познакомились несколько месяцев назад, но вы, видно, меня не помните, — сказал он, обращаясь к Симеони. — Франсуа дю Плесси де Ришелье по прозвищу Монах.
— Я вас запомнил, — ответил Симеони без радушия, но и без враждебности. — Что это вы празднуете?
Ришелье показал на толпу за плечами.
— Мы не празднуем. Мы сопровождаем в Париж герцога Эммануэле Филиберто Савойского. Его брак с Маргаритой, сестрой его величества Генриха Второго, — одно из условий договора в Шато-Камбрезисе.
— А зачем вам столько вооруженных воинов, капитан? — спросил падре Михаэлис. — Мне кажется, дорога отсюда до Парижа не опасна.
Ришелье свирепо ухмыльнулся.
— Дело в том, что во Франции много славных шпаг и пороха. Настоящая война только начинается. Настало время гугенотов.
Капитан отсалютовал, опустил забрало и отъехал. Михаэлис заметил, как побледнел Симеони. Он не расслышал, что именно тот сказал, но общий смысл уловил:
— Мне надо немедленно увидеть Джулию.
А вот следующая фраза сомнений не вызывала:
— Мне надо что-нибудь выпить.
Михаэлис слабо улыбнулся.
— О, сейчас выпивка вам будет. Следуйте за мной. В Сузе полно таверн.
НАСИЛИЕ
ак вам это удалось? — воскликнул Триполи, врываясь в гостиную.
Должно быть, он нашел дверь открытой и вошел без церемоний. И это было неудивительно. С того дня, как ушла Жюмель, дом Мишеля пребывал в запустении, несмотря на все старания Кристины. Входная дверь зачастую всю ночь оставалась открытой.
— Как вам это удалось? — повторил Триполи. — Вы не человек, вы сущий дьявол!
Мишель отложил тетрадь, куда что-то записывал, пользуясь короткой передышкой, которую ему дали дети, и ошарашенно посмотрел на друга.
— Как мне удалось что?
— С такой точностью предвидеть смерть короля!
У Мишеля перехватило дыхание.
— Как? Он умер? Я знаю, что он ранен на турнире.
— Умер! Умер! Вот-вот повсюду разнесется траурный колокольный звон.
— Бедняга… Мне очень жаль, — почти машинально произнес Мишель.
— А мне ни капельки не жаль. Он был скотина и мерзавец.
Триполи поднял кулаки, словно хотел бросить вызов тени монарха.
— Но нам сейчас это неинтересно. Нам важно, что вы предвидели событие в мельчайших деталях.
Если бы Мишель не был так подавлен, он бы воспринял это признание с гордостью. Но он всего лишь неохотно кивнул головой.
— Да, теперь я вижу, что так оно и есть. Достаточно будет заменить ячмень на пшеницу…
Триполи вытаращил глаза.
— Вы о чем? Оставьте в покое злаки! Я говорил о тридцать пятом катрене первой центурии ваших «Пророчеств». Я выучил его наизусть, ибо он войдет в историю:
Le lyon jeune le vieux surmontera
En champ bellique par singulier duelle:
Dans caige d'or les yeux lui crevera:
Deux classes une, puis mourir, mort cruelle.
Молодой лев победит старого
В странном поединке в ратном поле.
Проколет глаз сквозь золотую клетку:
Из одного станут два, затем — мучительная смерть[20].
— Потрясающе! Потрясающе! — заключил Триполи и упал в кресло, словно энтузиазм лишил его сил.
Мишель постарался собрать все свое внимание.
— Извините, но я не понимаю. Где здесь намек на Генриха Второго?
— Вы что, издеваетесь? — с подозрением спросил Триполи и подмигнул. — Да нет, я понял, это вы меня испытываете. Ведь ясно как божий день, что два льва, из которых один победил другого, это Генрих и его соперник на турнире двадцать девятого июня, граф Габриэль де Монтгомери. Он действительно ранил короля в глаз, проколов ему золотое забрало шлема, которое вы называете caige, намордник. Теперь Генрих мертв и горит себе в аду. Вы называете его смерть жестокой, а я считаю, что он умер слишком быстро. Что вы мотаете головой?
Мишель глядел с любопытством.
— Ваша интерпретация несколько натянута. Во-первых, Генрих был моложе Монтгомери, и того никак нельзя назвать «молодым львом». Во-вторых, дело было не на «поле боя», а на турнирной площадке на улице Сент-Антуан. И потом, вы забываете о двух флотах, которые стали одним. Как вы все это объясните?
Триполи был выбит из седла, но не окончательно.
— Мишель, вы все время повторяете, что не знаете смысла пророчеств, которые записываете. Да будет вам, доверьтесь мне. На этот раз вы раскрылись полностью, нравится вам это или нет.
— Но я прекрасно знаю значение этого катрена! — запротестовал Мишель с отчаянием.
Он хорошо помнил те образы, что прошли перед его глазами, когда Парпалус диктовал ему катрен.
— Там говорится о борьбе двух императоров, Ангела Старшего и Ангела Младшего в Византии три века назад. Младший победил Старшего и велел его ослепить в тюрьме Анемас в бухте Золотой Рог. И крестоносный флот, осаждавший город, соединился с венецианским. Теперь понимаете?
Триполи удивился, но согласился:
— Если все так, то ваше пророчество относится к прошлому, а не к будущему.
— Мои пророчества рождаются в сфере, где времени не существует.
Мишель понял, насколько поражен его друг, но вдаваться в более подробные объяснения не хотел. По счастью, Триполи переключился на более скромное наблюдение:
— Вы сами не так давно говорили, что предвидели смерть короля.
— Да, но не в этом катрене! В другом! Слушайте и судите сами. Я тоже прочту наизусть.
En l'an qu'un oeil en France regnera
La court sera à un bien fascheux trouble:
Le grand de Bloys son ami tuera:
Le regne mis en mal et doute double.
В тот год, когда один глаз правит Францией,
Придет двор в неприятное волнение.
Блуа великий друга умертвит,
Страна в беде, в большом двойном сомнении[21].
— Сами переведете?
— Кое-что… — пробормотал Триполи. — Когда большое око…
— То есть великий король. Око в египетских иероглифах, которые я изучал, означает монарха. На самом деле это символ солнца.
— …будет править Францией, двор окажется в ужасном положении. Вельможа из Блуа убьет друга. В королевстве все встанет вверх дном, и неопределенность удвоится.
Мишель мрачно усмехнулся.
— Понимаю, что эти строки мало что вам говорят. К сожалению, я все время имею дело с некомпетентными издателями, склонными к спешке. У меня в рукописи стояло grain, зерно, а не grand, вельможа.
— И что это меняет?
— Как полное имя графа Монтгомери?
— Габриэль де Лорж, владетель… — Триполи оборвал себя на середине фразы. — понял! L'orge! Ячмень!
— Лорж проводил при дворе в Блуа большую часть года. И должен вам сказать, что в прозаическом альманахе за тысяча пятьсот пятьдесят девятый год я предсказал на июнь гибель принца или суверена. И сразу же написал, что Франция возвеличит своего монарха. Что и происходит в данный момент.
Тут колокола всех церквей Салона и впрямь начали звонить. Потрясенный способностями Мишеля, Триполи побледнел и бросился к окну. Вся семья жившего напротив мельника столпилась на пороге. Население Ферейру, побросав дома и лавки, высыпало на улицу.
— Не хотел бы я, чтобы траур по этому негодяю послужил поводом к новым преследованиям гугенотов, — сказал Триполи. — Почему меня никто не слушает? Мы сильны, как никогда. С нами Бурбоны из Наварры, Колиньи, Конде — лучшая знать королевства. Граф Танде делал вид, что противостоит нам, но и он перешел на нашу сторону. Теперь, когда палач протянул ноги, нам надо только бросить клич и поднять народ против Гизов. Достаточно вспороть тысячу-другую животов — и, при поддержке Англии, скипетр наш.
Услышав такие слова, Мишель пришел в ужас. Образы насилия и жестокостей, мучившие его каждую ночь, были связаны с религиозными конфликтами. Он испытывал симпатию к реформатам и готов был признать, что, может быть, истинная вера принадлежит им. То, во что он по-настоящему верил, был синтез язычества и христианства, где древние олимпийцы, ставшие планетами, сохраняли свою мощь, но в рамках владычества единого, более сильного Бога.
— Боюсь, вы питаете определенные иллюзии относительно народных чувств, — сказал он, пытаясь подняться.
Боль в ногах не утихала.
— А также преувеличиваете, стараясь очернить Генриха. Народ считал его хорошим монархом.
— Что вы такое говорите? — взревел Триполи, перекрывая колокольный звон и нарастающий уличный шум. — За двадцать дней до турнира он отправил в Бастилию всеми уважаемых аристократов. Анна де Бург, Луи де Фор, Поль де Фуа и другие были лишены владений и в цепях брошены в тюрьму. Хорош король, что ожесточается против знати! Да полно, так действовали Калигула, Комод…
— Проблема реформатской церкви в том, что она находит много адептов среди знати и высшего духовенства и очень мало среди буржуазии и народа. В то время как в Германии или Англии…
— Мамочки мои, что за бардак в этом доме!
Последнюю фразу произнес женский голос.
Мишель, которому удалось наконец встать, резко повернулся к двери, но никого не увидел.
— Кристина? — неуверенно крикнул он.
— Это не Кристина, — сказал удивленный Триполи. — Я видел эту женщину, она намного выше Кристины ростом. Должно быть, она поднялась наверх.
С отчаянно бьющимся сердцем Мишель захромал к двери. Триполи его обогнал.
— Я, пожалуй, пойду, пока обстановка в городе не накалилась. Если вам понадобится вооруженная помощь, присылайте за мной. Граф Танде и Марк Паламед запаслись шпагами, и есть еще несколько аркебуз.