— У нас мало времени, и я буду краток, — сказал легат. — В Риме я виделся с великим инквизитором Микеле Гизлери. Как вы знаете, он доминиканец и недолюбливает иезуитов, особенно после того унижения, которое потерпел его орден от вас на Тридентском соборе. Он трудился годы, чтобы добиться приговора еретику Пьеро Карнесекки, и почувствует себя счастливым, только когда увидит, как тот всходит на костер.
— Я тоже.
— Да, и брат Гизлери это прекрасно знает. Его враждебность по отношению к иезуитам уравновешивается благодарностью, которую он питает лично к вам. Он просил выразить вам признательность за то, что вы дали ему возможность ознакомиться с перепиской Карнесекки с этой отлученной от церкви гугеноткой, Джулией Чибо-Варано. К сожалению, он мог только перехватывать корреспонденцию и знакомиться с ее содержанием, но не конфисковать.
— Почему? — спросил падре Михаэлис, изобразив на лице удивление.
— Вы же знаете, что корреспонденция поступает на имя Джулии Гонзага, экс-графини де Фонди. Она является посредницей. Вам известно также, что Гонзага после спасения из рук захвативших ее пиратов обитает в монастыре в Неаполе. У брата Гизлери есть там свои соглядатаи, но отважиться на кражу он не может. Письма Карнесекки графине доставляют через Флоренцию надежные курьеры. Но, в сущности, это не важно. Есть одно обстоятельство, которого вы, возможно, не знаете.
— Какое, ваше преосвященство?
— Джулия Гонзага, убежденная еретичка, уже давно поддерживает и подстрекает калабрийских вальденсов. Поделать с ней ничего нельзя, но это стало известно. Чибо-Варано, скорее всего, очень наивна, если думает, что такая сложная система корреспонденции между Парижем, Флоренцией и Неаполем обеспечивает безопасность. Сам факт, что письма проходят через руки Гонзага, уже компрометирует обоих корреспондентов, и особенно Карнесекки. И по причине глупости своей подруги он практически находится в шаге от ареста.
— Любопытно, — тихо сказал падре Михаэлис, гордясь собой и своим планом, который так великолепно сработал.
Однако он заметил, что кардинал смотрит на него слишком уж пристально, и постарался угадать его намерения.
— Я полагал, что вальденсы Калабрии все истреблены.
— К сожалению, не все. Оказалось недостаточным нанять банды разбойников, чтобы их выслеживать, разрушать их дома, устраивать жестокие казни и продавать в рабство их жен и детей. Даже выставление напоказ изуродованных пытками тел при входах в деревни не отрезвило самых несгибаемых. Те, кому удалось выжить, попрятались в горах или бежали в Неаполь. Там они, к несчастью, нашли себе покровителей, таких как Джулия Гонзага. А она, в свою очередь, находится под защитой своего высокого имени.
Падре Михаэлис покачал головой.
— Воистину, существует известное сообщничество итальянских аристократов в деле укрывательства еретиков от карающей руки церкви. Карнесекки пользуется покровительством великого герцога Козимо Медичи. И до тех пор, пока Папа тоже принадлежит к семейству Медичи, наш приятель сможет спокойно жить во Флоренции, сколько ему вздумается.
— Да, но папы часто сменяются, — прошептал кардинал. — Брату Микеле Гизлери известно, что пока Карнесекки недоступен, но если обстоятельства поменяются, у нас есть неопровержимые доказательства, необходимые, чтобы отправить его на костер.
Тут он сильно понизил голос, так, что его стало еле слышно.
— Перейду ко второй части поручения. Брат Гизлери — человек широких взглядов, и его не заботит то обстоятельство, что вы, бывший доминиканец, перешли в орден иезуитов согласно некорректной процедуре. Он просил дать вам понять, что, как только это станет возможным, он передаст Святую палату во Франции в руки иезуитов. И хочет поручить руководство вам, ибо больше не видит никого, кто был бы этого достоин.
Падре Михаэлис вздрогнул от радости, но быстро скрыл свои чувства, опустив глаза.
— Если вы с ним увидитесь или будете ему писать, поблагодарите его за доверие. Я постараюсь быть его достойным.
— Тот, кто заслужил, не должен благодарить, ибо награда исходит от Господа.
Ипполит д'Эсте собрался встать, но Михаэлис жестом его удержал.
— Простите, ваше преосвященство, но, пока мы здесь, я бы хотел поделиться с вами одной проблемой, которая не дает мне покоя.
— Говорите, но скорее. Думаю, нас уже ждут, и, потом, здесь невыносимо холодно.
— О, буду очень краток.
Михаэлис поискал слова, чтобы выразиться как можно полнее.
— При королеве-регентше существует сила, которую очень трудно одолеть, — это влияние ее советников Франсуа Оливье и Мишеля де л'Ониталя. И самая большая трудность состоит в том, что Екатерина Медичи окружила себя магами и астрологами, осыпает их почестями и относится к ним как к истинным советчикам.
— Знаю, но поделать ничего не могу. Предрассудки становятся любимым времяпрепровождением суверенов.
— Однако у меня есть доказательства, что многие некроманты, с которыми консультируется королева, принадлежат к некой секте, посвятившей себя демоническим культам.
На лице кардинала отразилось внимание.
— Королева об этом знает?
— Не думаю. И сомневаюсь, что ее легко будет в этом убедить.
— Если у вас есть доказательства, почему бы вам не представить их инквизиции? — Тут Ипполит д'Эсте поджал губы: — Ах да, я же забыл, что во Франции нынче нет инквизиции. Кардинал де Лорена сложил с себя полномочия.
— Да. И потом, мои доказательства связаны с конкретным свидетелем, итальянским магом, который никогда не станет говорить в обычных условиях.
Легат поднялся.
— Говорите, итальянец? Найдите способ прислать его в Рим. Здесь Святая палата еще практикует методы, которые заставляют сознаваться.
Падре Михаэлис в свою очередь поднялся.
— В Рим? Но он состоит при дворе. Мне надо найти предлог.
— Это ваша забота, — с улыбкой ответил кардинал. — Ну же, падре Михаэлис, вы столько раз демонстрировали почти неограниченную изобретательность. Придумайте, как послать вашего мага в Рим, и, уверяю вас, я сделаю так, что его подвергнут строгому допросу. Очень строгому. Надеюсь, вы меня поняли.
Падре Михаэлис поклонился и проводил Ипполита д'Эсте к выходу. Все гости уже были на улице и рассаживались по каретам. Аркебузиры заняли позицию вдоль улицы Сен-Жак, однако толпа, тащившая на костер еретика, скорее всего, уже добралась до площади Мобер. От студентов Сорбонны и следа не осталось. В полном стражи и рассвирепевших горожан квартале любой намек на сопротивление мог закончиться трагически.
Падал легкий снежок. Падре Михаэлис распрощался с разъезжающимися гостями и, вместо того чтобы вернуться в коллеж, свернул в боковую улочку. Ему надо было побыть одному и спокойно обдумать все, что он сделал.
С одной стороны, все его проекты увенчались успехом, но с другой — ему не удавалось избавиться от скрытой муки. В его мозгу все время всплываю прекрасное лицо Джулии Чибо-Варано. Он понимал, что использовал ее как пешку в собственной игре. Последним крупным ходом было связать имена Карнесекки и герцогини Гонзага и тем самым пригвоздить Карнесекки к столбу ереси. С любой другой женщиной он бы не церемонился, учитывая святость цели. Но Джулия возбуждала в нем пугающую нежность. Отсюда он много раз повторял себе, что будет и дальше ее использовать, но при этом беречь от всяческих проявлений зла.
Тем более что Джулия продолжала любить Симеони, который не вызывал у Михаэлиса никаких чувств, кроме ненависти. Он намеренно организовал и ускорял деградацию этого человека, сначала сделав его доносчиком, потом пристрастив к вину и, наконец, толкнув на убийство. Но Джулия, казалось, не замечала, как Симеони на глазах превращается в животное, и по-прежнему была в него влюблена.
Бродя по снегу, падре Михаэлис прикидывал, какой результат может дать следующий шаг, пришедший ему в голову. Он твердо решил под любым предлогом отправить Симеони в Рим и заставить его испытать все прелести пыток Святой палаты. Астролог того заслуживал: он все еще принадлежал к сатанинской секте, занимавшейся оккультными науками. Если он умрет в пытках, то умрет по его, Михаэлиса, желанию. И все же слезы, которые при этом польются из голубых глаз, отнимали у него уверенность во благе того, что он собирался сделать.
«В конце концов, — подумал он, пожав плечами, — можно сделать так, что Джулия останется при дворе, где она вне опасности и прекрасно принята. Рано или поздно она забудет Симеони, и тогда…»
А что тогда? Да ничего. Падре Михаэлис был не из тех, кто способен изменить обету и нарушить целомудрие. Иезуиты резко отличались от всех остальных служителей католического культа, ибо были абсолютно безразличны к плотским удовольствиям. Именно телесная развращенность церковников открыла дорогу так называемой реформе. Его симпатия к Джулии никогда не ослабеет. В конце концов, Бог свидетель, он старается в ее же интересах, раз и навсегда освобождая ее от Симеони. По крайней мере, он изо всех сил старался себя в этом убедить.
Шаг за шагом, он и не заметил, как дошел до церкви Сен Женевьев, расположенной на макушке холма. Все монахи высыпали на улицу, и было не похоже, что они обсуждают недавнее событие. Их смутил манифест на стене дома напротив монастыря. Двое послушников пытались сорвать его со стены.
— Что там написано, брат? — спросил Михаэлис у монаха, указывая на листок.
Голос монаха прерывался от волнения:
— Это воззвание убить королеву-регентшу! Видите, к чему привел Амбуазский эдикт? Гугеноты обнаглели и теперь замахиваются на монархический порядок! Вот-вот начнется война!
Падре Михаэлис покачал головой.
— Нет, не думаю. Но в одном вы правы: если она и начнется, на карту будет поставлена политическая власть. А это означает войну на уничтожение.
Монах ничего не понял и поспешно ретировался, явно решив, что говорил с сумасшедшим. А падре Михаэлис пошел дальше под снегом небывалой белизны.