Алмазов вновь закашлялся. Турецкий налил в стакан воды и пододвинул его актеру, Тот поблагодарил и отхлебнул большой глоток, держа стакан двумя ладонями, как держат дети.
— Полегчало?
Алмазов кивнул:
— Угу.
— Можете продолжать?
— Да.
И Алмазов продолжил рассказ…
2
Вика и в самом деле была лучшей. Везде. Сначала в школе, а затем и в университете. В ранней юности она даже слегка комплексовала по этому поводу, особенно когда один из одноклассников назвал ее выскочкой.
«Может, я и правда выскочка? — с грустью думала она. — Лезу везде, как будто меня просят».
После этого она даже попробовала не тянуть больше руку на уроке. Но кончилось это еще плачевнее. Опросив добрую половину класса и не получив толкового ответа, учительница остановила взгляд на Вике и, вздохнув, сказала:
— Ну что, Вика, я вижу, даже тебя утомили эти оболтусы. Ладно, иди к доске и расскажи своим бездарям одноклассникам, как на самом деле Печорин относился к судьбе и к фатуму. И кстати, объясни им, что такое «фатум» и почему одна из глав «Героя нашего времени» называется «Фаталист».
Делать было нечего, и Вика вышла к доске. И тут она увидела, как на нее смотрят одноклассники. Одни с ненавистью, кое-кто с презрением («Выскочка!» — так и кричали эти взгляды), но среди этих отвратительных взглядов попались два-три, в которых Вика прочла настоящее восхищение. Они словно бы говорили: «Давай, не подведи!»
«Буду рассказывать для них», — твердо решила Вика.
В тот день голос ее звучал как никогда звонко и уверенно. Получив очередную пятерку, Вика села на место и, нахмурив чистый лоб, сказала себе: «Больше ты никогда не будешь поддаваться придуркам. Никогда!»
В ту пору Вика была долговязой, очкастой жердиной с большими ногами и длинными, неловкими пальцами. Но она росла, и со временем восхищенных взглядов, следящих за ней из-за парт, становилось все больше и больше. И взгляды эти преимущественно принадлежали парням-одноклассникам.
К одиннадцатому классу Вика из долговязого и нескладного «гадкого утенка» превратилась в настоящую жар-птицу — предмет вожделений всех одноклассников мужского пола.
После школы Вика поступила в университет. Поначалу лекции по римскому праву навевали на нее только скуку. Пока лектор распинался у доски, вычерчивая на ее коричневом линолеуме меловые формулы и таблицы, она смотрела в окно и представляла, что это не обычная аудитория, а театральный зал! И что она молодая актриса, которой с минуты на минуту предстоит выйти на сцену.
— Девушка в четвертом ряду! — внезапно окликнул кого-то лектор.
Подружка толкнула Вику локтем вбок:
— Вик, это к тебе.
— Я? — удивленно повернулась Вика.
— Вы, вы! — кивнул лектор. — Может, вы повторите, что я сейчас сказал?
— Вы? Э-э…
— Вот именно — «э». На следующем семинарском занятии проверю ваши конспекты. И если у вас не будет хоть одной лекции пеняйте на себя.
Вот так. Как говорится — с небес на землю.
— Ну все, Викуся, приехала, — невесело усмехнулась подруга.
Вика вздохнула:
— Да. Похоже на то. И бывают же такие вредные преподы!
Поскольку в тетрадке у Вики не было ничего, кроме кошачьих мордочек и цветочков (пока она предавалась мечтам о театре, рука сама выводила эти забавные картинки), Вика в тот же вечер засела за конспекты. Скре-пя сердце переписывала она эту лабуду, но постепенно — от абзаца к абзацу, от темы к теме — стала втягиваться. К концу «экзекуции» Вика почти наизусть знала все, о чем говорилось в этих лекциях. И на ближайшем семинаре сразила «вредного препода» буквально наповал.
С тех пор дела в университете пошли на лад. Но с мыслью стать актрисой Вика расстаться не могла. Когда она увидела в газете объявление о наборе молодых актеров в народный театр, она почувствовала себя окрыленной. Настолько окрыленной, что в тот же день побежала по указанному адресу.
Театр оказался самым настоящим. И это прекрасное во всех отношениях обстоятельство чуть не сгубило Вику.
— Девушка, я набираю в труппу людей, у которых есть театральное образование, — сухо объяснил ей режиссер Виктор Янович.
— Я понимаю. Но прослушайте меня пять минут. Пять минут! Это все, о чем я вас прошу.
— У меня нет пяти минут.
— Пять минут есть у всех, — твердо заявила Вика. — Посидите сегодня вечером в ванне на пять минут меньше.
Виктор Янович удивленно на нее посмотрел:
— А гнев вам идет, — заметил он. — Что ж, считайте, что отсчет времени уже пошел.
Вика озабоченно нахмурила лоб и заговорила:
Чем хуже мне, тем бешеней мой муж!
Ужель на мне женился он затем,
Чтоб голодом морить свою супругу?
Я голодна, смертельно спать хочу.
А спать мешают бранью, кормят — криком.
Достань какой-нибудь еды мне, Грумио!
Не важно что, лишь было бы съедобно.
Вика с такой мольбой во взгляде посмотрела на Виктора Яновича, что он машинально ответил:
— Ну а телячья ножка, например?
— Чудесно! Принеси ее скорей!
Режиссер усмехнулся:
— Боюсь она подействует на печень. Что скажете о жирной требухе?
— Люблю ее. Неси, мой милый Грумио!
— Но, впрочем, вам и это будет вредно. А может быть, говядины с горчицей?
— О, это блюдо я охотно съем.
— Пожалуй, вас разгорячит горчица.
— Ну принеси мне мясо без горчицы.
— Нет, так не выйдет. Я подам горчицу. Иначе вам говядины не будет.
— Неси все вместе иль одно — как хочешь!
— Так, значит, принесу одну горчицу?
Лицо Вики стало лицом разъяренной фурии. Она завопила с еле скрываемым бешенством в голосе:
Вон убирайся, плут, обманщик, раб!
Меня ты кормишь только списком блюд!
Будь проклят ты с твоею гнусной шайкой,
Что лишь смеется над моей бедой!
Пошел отсюда прочь!
Тут Вика так топнула ногой, что Виктор Янович испуганно отлетел к стене. Лицо Вики мгновенно переменилось. Гневные морщинки на лбу разгладились, искры перестали сыпаться из синих глаз, и из злобной фурии Вика вновь превратилась в юную, славную девушку.
— Ну как? — с улыбкой спросила она.
— Бесподобно! — воскликнул Ханов. — Я даже в какой-то момент подумал, что вы разорвете меня на куски!
— Так вы принимаете меня в театр?
— Приму, но с двумя условиями.
— С какими?
— Первое — если вы пропустите хоть одну репетицию, я вас немедленно выгоню.
Вика улыбнулась и кивнула:
— Я согласна. А второе?
— Вы поужинаете сегодня со мной в ресторане?
3
Вскоре Вика уже репетировала Катарину в «Укрощении строптивой», а ее брат Павел (она сумела убедить Ханова принять в театр и его) — романтичного юношу Гортензио.
И вот настал день премьеры. Вика и Павел безумно волновались. Вику прямо трясло от волнения.
Ханов беспокоился не меньше. Обычно актеры труппы успокаивали его, а тут ему самому пришлось успокаивать исполнительницу главной роли.
— Волнение пройдет, как только начнется действие, — наставлял ее Ханов. — Ты прекрасно знаешь роль. Все будет отлично, поверь мне.
Виктор Янович положил руку Вике на плечо. Вика подняла лицо и благодарно взглянула ему в глаза. Затем, как котенок, потерлась щекой об его руку. Ханов наклонился и по-отечески поцеловал Вику в макушку.
— Если все будет хорошо, я согласна приехать к вам сегодня вечером, — сказала Вика.
Дело в том, что с самой первой встречи Ханов отчаянно пытался завоевать расположение красавицы Вики. «Вам мало моей души, вы хотите и мое сердце?» — с улыбкой спрашивала Вика. И в очередной раз изящно отвергала его ухаживания. Виктор Янович нравился ей. Очень нравился. Но она боялась завязывать с ним серьезные отношения. Все-таки он был ее начальником. А в какой-то умной книжке Вика прочла, что служебный роман между начальником и его подчиненной, как правило, ничем хорошим не заканчивается, и, после того как подчиненная начальнику надоест, он может поставить крест на ее карьере.
Кроме того, под влиянием матери (женщины религиозной и, что называется, строгих правил) Вика собиралась расстаться с девственностью только во время первой брачной ночи.
«Если все будет хорошо, я согласна приехать к вам сегодня вечером», — прошептала Вика, впрочем, достаточно громко, чтобы Ханов мог это услышать.
Щеки режиссера заалели. Повинуясь порыву, он наклонился и поцеловал Вику в шею. Она с улыбкой отстранилась и проговорила:
— После спектакля…
— Хорошо, — ответил Ханов, втянув носом запах Викиных волос. — Теперь я уверен, что все будет просто великолепно!
Как и обещал режиссер, спектакль прошел на ура. Вика играла просто великолепно. Как только началось действие, она в самом деле забыла обо всем на свете. Теперь она была не Викой, а неприступной красавицей Катариной, дочерью богатого дворянина из Падуи. Никогда еще Вика не чувствовала себя так хорошо.'
После спектакля Вика сдержала слово и поехала к Ханову. Он был деликатен и обходителен. Зажег свечи, разлил по бокалам французское вино. Поставил диск любимого Викой Криса Айзека. Вика совершенно разомлела от вина и пережитых Волнений, она смотрела на Виктора Яновича сквозь мягкое зарево свечей и была счастлива. Потом они танцевали. А потом… Вика не заметила, как они оказались в постели. Ханов, имевший большой опыт в подобных делах, был нежен и действовал решительно и умело.
Утром Вика стояла под душем и с улыбкой думала: «Вот и свершилось. Теперь я знаю, что значит любить».
А Ханов в этот момент стоял перед зеркалом и оглядывал свое небритое и слегка опухшее со сна лицо. Пригладив ладонью всклокоченные волосы, он вдруг подмигнул своему отражению и хвастливо проговорил:
— А ты молодец, парень! Ей-богу молодец!
За несколько месяцев Вика сыграла в народном театре три главные роли. К тому же и в университете у нее дела шли как нельзя лучше. К сессии Вика не только подошла без хвостов, но даже умудрилась получить пятерки автоматом по трем дисциплинам (одной из этих дисциплин было ненавистное ей раньше римское право). Вике удавалось все, за что она бралась, и она была на седьмом небе от счастья!