Я осторожно предложил ей уйти в лес, к партизанам. От греха подальше. На что получил холодный ответ:
— Я отсюда никуда, ни в какой лес не уйду!
— Но Купчик…
— Лучше умру, но с ним не буду, — жестко осекла она меня. И тут я почувствовал стальной стержень в этом воздушном создании.
Прикидывал я разные варианты. В том числе — как бы тихонько отправить Купчика к праотцам. Но это было не так легко, к тому же чревато последствиями для всего села: немцы спрашивали за такие вещи серьезно, от этого страдало мирное население.
Однажды между ними произошло какое-то грандиозное объяснение с последствиями. И Купчик отстал от нее, правда, не забыв добавить:
— Приползешь еще, сука! Молить о пощаде будешь!
И больше к ней не подходил.
Потом я узнал, как ей удалось отделаться от него. Главный врач городской больницы, который неизменно руководил ей с давних польских времен, пользовался у коменданта города большим уважением. Он и доложил коменданту, что много возомнивший о себе полицай разводит шекспировские страсти, использует высокое служебное положение, которое ему дала Германия, в личных амурных целях, позоря свое звание. Комендант только бровь приподнял грозно, и вопрос решился. Спорить с герром Шольцем вряд ли кто дерзнул бы: быстро у стенки окажешься, и в тебя будет целится взвод немецких солдат или тех же полицаев. Последним вообще все равно, в кого стрелять, в своих или чужих, — уложили бы боевого товарища и не поморщились.
Между тем жизнь на оккупированных территориях стала входить в какие-то свои берега. Потянулись пусть беспросветные, но становящиеся уже привычными дни.
Работал вовсю колхоз, теперь он назывался «общим двором». Присматривать за ним немцы поставили пожилого поляка — бывшего управляющего крупным панским поместьем. Теперь он по старой привычке драл с крестьян три шкуры. Налоги были тяжелые, но при определенных усилиях подъемные. Немцам сдавали скотину, картошку, буряк, зерно.
У обывателя поначалу даже создалось ложное впечатление, что при оккупантах жить можно. Притом не сильно хуже, чем при поляках и коммунистах. Главное — затихариться, не высовываться и выполнять требования властей беспрекословно. Глядишь, и оставят в покое.
Многие жители пристроились в различных службах, и пристроились неплохо. Гарные дивчины держались поближе к немецким офицерам. И получали то, о чем и не мечтали раньше: цветы, шампанское, а потом, по мере истасканности, должности в борделях.
Правда, настроение сильно портили полицейские акции. Но на то она и власть, чтобы себя показывать и порядок блюсти. «И нечего в партизаны ходить, только суета от них и маета», — бурчал обыватель.
У нас образовался такой временный островок спокойствия. Между тем доходили жутковатые слухи о погромах во Львове, массовых расстрелах евреев и коммунистов, где счет жертв шел на десятки тысяч. О женщинах и детях, которых заставляли голыми руками копать могилы, куда их же потом и клали. О немецких зондеркомандах, совместно с подразделениями вспомогательной полиции сжигающих деревни дотла вместе со всеми жителями, от мала до велика. «Но то далеко. Да и правда ли — никто не знает», — настойчиво успокаивал себя обыватель.
Иллюзии о том, что надо сидеть тихо, приспосабливаться и тогда все наладится, быстро рассеялись. Немцы, раздосадованные провалом наступления на Москву, принялись активно закручивать гайки на оккупированных территориях. При этом ясно показывая населению, что те всего лишь недочеловеки, весь смысл их существования — служить высшей расе рабами. И сдохнуть, но обеспечить Германию всем необходимым для войны.
В начале 1942 года оккупанты повелели сдать всю лишнюю скотину. На двор оставляли по одной корове и по одной лошади. Полицаи вместе с тыловыми немецкими службами ходили по селу и угоняли скот. В иных дворах не оставляли даже коровы. Добычу погружали на платформы и увозили в Германию.
Но этого показалось мало. И в Германию стали гнать людей. Как скот. Даже хуже, чем скот. К скоту отношение у немца было куда более гуманным. Врывались полицаи в дома. Переворачивали все вверх дном. И угоняли в основном полных сил молодых парней и девчат.
— Радуйтесь, вахлаки! — смеялись полицаи. — В культурную страну едете! Поработаете на победу великой Германии!
— Да, да, Великая Германия! Арбайтен! — кивали слегка поднаторевшие в польском и украинском языках немецкие тыловые крысы.
Заодно уже по которому разу начали очищать населенные пункты от большевиков и их пособников. Принялись грести всех тех, кого вроде бы недавно простили.
— Ты есть партизан! — говорили при задержании.
И это можно было считать приговором.
Я сидел как на иголках. Все еще выполнял поручения подполья, типа передать весточку и заложить послание в тайник, но понимал, что долго это не продлится. Главное — не пропустить момент, когда будет поздно. А товарищи из леса, считая выполняемую мной подпольную работу важной, настоятельно рекомендовали держаться максимально долго.
Мартовское потепление грянуло неожиданно. Снег подтаял, хмурые тучи нависали над землей. И настроение было такое же, хмурое. Я все ждал, что ночью в мой дом постучатся. Тогда уж лучше погибнуть в схватке, чем сгинуть в гестаповских застенках. Но и погибнуть с честью не удастся: оружия в доме не было, отцовское ружье закопано в лесу, поскольку при его обнаружении полагался расстрел.
Уже за полночь в дверь постучали. Размеренно, тяжело.
Сердце ухнуло в предчувствии страшного.
Засуетилась тетя:
— Ох, что ж за черта веревочного принесло на ночь глядя?!
Я осторожно подошел к окну. И рассмотрел фигуру в полицейской форме.
Вздохнул, пытаясь унять пулеметное сердцебиение. И подошел к двери. А потом решительно отодвинул засов…
Глава третья
— Что, дрыхните беззаботно? — прищурившись, посмотрел на меня полицай, перешагивая через порог.
— Так время позднее, — отозвался я. — Спать давно пора.
— Э, нет. Спать тебе сегодня не придется, Иван.
— Это почему?
— Потому что под утро тебя забирать придут.
Микола поставил в угол свой карабин системы «Маузер» и уселся устало на лавку. Тетка, хорошо знавшая его, засуетилась:
— Молочка тебе, родненький?
— Да какое молоко! — взбеленился он. — Собирайте вещи быстро! И в лес! Или вас всех убьют!
— Да как же в лес? А дом! А скарб! — засуетилась тетка.
— На том свете они вам совсем не надобны будут!
Микола был моим хорошим приятелем еще по школе. Правда, общался он накоротке и с националистами, входил в окружение Химика. При немцах стал полицаем, но тяготился этим, жаловался, что выхода ему другого не оставили. При этом потихоньку сбрасывал нам информацию, предупреждал об облавах и прочих кознях властей. В общем, работал на нас.
— Собирайтесь, — велел он. — Я проведу. За околицей Евсей с телегой ждет.
Тетка закудахтала, обреченно глядя на груду вещей, которую необходимо забрать с собой. «Как же я что-то брошу! Все ж непосильным трудом нажито!» Ей вторила моя двоюродная сестра. Да уж, тут обоз нужен, а у нас всего лишь маленькая телега.
— Оставляйте все ненужное! — прикрикнул я с раздражением. — Жизнь дороже!
Главное — теплые вещи и еда. Остальное все ерунда, особенно разные милые сердцу сувенирные безделушки, без которых себя не представляют люди.
— Может, я с вами? — вдруг как-то обреченно спросил Микола. — Не сегодня завтра меня тоже в расход. Подозревают.
— С нами так с нами… Но учти, проверять в отряде тебя будут не по-детски. Если что — на березе вздернут.
— Да это и корове понятно, — усмехнулся он. — Нет у меня камня за пазухой. А германцев я ненавижу всей душой. Насмотрелся и на них. И на наших. Теперь только за оружие и в лес остается.
Как заправские мешочники, с баулами и коробами, мы достаточно удачно пробрались по ночному селу к Евсею с обещанной телегой. С перипетиями и конспирацией, наконец, оказались в партизанском лагере, в самых непроходимых болотах и лесах. Там, в землянках, оставшихся еще с Первой мировой, обустроилось вполне обжитое хозяйство. Помимо бойцов собралось много женщин с детьми, бежавших от отправки в Германию. Чем-то все это напоминало цыганский табор. И сильно радовала вырубленная в лесу полоса для посадки самолетов. Она свидетельствовала о связи с Большой землей, о том, что нас не забыли.
В этот момент я не жалел, что оставил свой дом в селе. Ведь настоящий мой дом сейчас здесь. Среди своих. Где я мог быть самим собой — идейным комсомольцем, несгибаемым борцом с фашистскими оккупантами.
Бывший уполномоченный НКВД, а теперь командир отряда Логачев принял меня в тесной землянке с закопченным низким бревенчатым потолком. Там был дощатый стол с картой. В углу — лежанка и пирамида с автоматами.
Был он усталый. Выслушав меня, согласился:
— Правильно ушел.
— Готов за оружие и в бой. Хоть сейчас.
— Рановато тебе в бой. Ты в других делах поднаторел. Сможешь и дальше связным шастать?
— Опаснее стало. Теперь я на нелегальном положении.
— И все же?
Прикинул я свои возможности и кивнул:
— Смогу. Особенно если с аусвайсами поможете.
— Поможем. А еще в разведке в лесу примешь участие. Скучать не придется.
Я погрустнел. Мне хотелось простоты и прямолинейности: вот проклятый враг, вон магазин в ППШ, я стреляю, в меня стреляют. В упрощении жизни есть своя прелесть, а мне судьба подкидывала все больше сложностей: таиться, менять маски.
— Не горюй, Ваня, — уловил мое настроение командир. — Еще настреляешься. А у нас есть сейчас дела поважнее. Район около Больших Озер хорошо знаешь?
— Приходилось бывать.
— Ну тогда…
В общем, пошла у меня разведывательная работа…
Глава четвертая
Тела лежали на опушке. Зверски изуродованные. Уже закоченевшие. Покрытые первым ноябрьским снегом, пушистым и неестественно чистым в страшное время пожарищ до небес и стального лязга железа.