Усим подошел ко входу и приказал одному из стражников принести коробку с плотной крышкой. Сам не пошел – очень уж ему было интересно посмотреть, что паладины дальше будут делать.
Робертино осмотрел посла. Удивился тому, какой тот молодой для такой должности – чуть старше самого паладина. Даже странно, с чего вдруг кесарь отправил такого юного и красивого принца к гномам. Неужели не боится, что того здесь какой-нибудь очень настойчивый гном совратит? В Аллемании к мужской любви относились с осуждением и считали тяжким грехом.
– Интересно, если применить круг света с очищением, заклятие пропадет? – полюбопытствовал он. – Честно сказать, я сомневаюсь. Помнишь, Джироламо говорил, что не все сложные заклятия так можно снять?
– И правда. Боевые, мелкие проклятия всякие, фейские чары и большинство кровавых заклятий среднего уровня – легко, а такую штучную работу – вряд ли. И я бы не пытался. Тут вот, – Жоан провел пальцем над грудью посла, указывая на одну из нитей заклятия. – Тут вплетено что-то странное, и как бы это не было какой-нибудь гадостью как раз на тот случай, если б кто попытался применить круг света. Я попробую лучше распутать. Кажется, я нашел ключевую нить…
Он принялся медленно водить руками по сплетениям сил, дергая то за одни ниточки, то за другие. Робертино отошел к секретеру, чтобы не мешать товарищу, и принялся перебирать бумаги. Под руку ему подвернулся печатный оттиск гравюры, изображающей короля Фартальи в голом виде, сидящего на троне, с неестественно огромным членом, а перед ним на карачках пять дам с голыми задницами и четко прорисованными интимными местами. На каждой заднице аллеманской орфографией было написано имя, а внизу гравюры – подпись на том же языке: «Фартальский король и его шлюхи». Робертино поморщился и разорвал листок в мелкие клочья. Всякое сочувствие к заколдованному послу у него пропало. Усим, тоже увидевший эту картинку, аж плюнул. Аллеманцы были известны своим презрительным отношением к женщинам – считали, что они годятся только для услужающей роли. У них даже была поговорка касательно того, из чего должна состоять жизнь любой женщины: «Киндер, кюх унд кирха», то есть «Дети, кухня и церковь». Как это у них сочеталось с почитанием Пяти богов – непонятно. И, конечно же, наличие в фартальском правительстве аж пяти женщин на высоких постах аллеманцам было как бревно в глазу. Особенно их ненависть вызывала донья Сперанса Фурбакьоне, министр иностранных дел. Вот и на этой картинке ей нарисовали особенно отвратительную задницу с огромной дыркой.
Между тем Жоан таки уделал заклятие, и теперь стоял над послом, меланхолично наматывая на марципановое яблочко тонкие нити этого заклятия:
– Вот почти все. Остался последний кусочек, и я его снять не могу.
– Как? И что теперь делать будем? Может, все-таки попробовать круг света и очищение? – Робертино подошел ближе, за ним неотступной тенью – Усим с коробкой наготове.
Жоан ухмыльнулся:
– Да нет, не надо. Всё проще. У мага, который это слепил, какое-то идиотское чувство юмора. Короче… надо, чтоб заколдованного поцеловала девственница. Дети не годятся – нужна совершеннолетняя. Это входит в условие снятия заклятия.
При этих словах Усим загрустил:
– Значит, надо опять вашему королю писать, просить, чтоб какую-нибудь монахиню прислали… Наши женщины, как только совершеннолетия достигают, так сразу мужей берут… Во всем Кандапоре, наверное, не найдется совершеннолетней девственницы.
Паладин плечами пожал:
– Думаю, девственник тоже сгодится.
Гном вздохнул:
– С этим тоже всё плохо...
Жоан хихикнул:
– Да почему же. Вон у нас целый девственник рядышком стоит, и уж он-то точно совершеннолетний.
Робертино аж поперхнулся воздухом:
– Я? Целовать его? Да ты что! А если не получится?
– Почему не получится? Ты же девственник.
– А если нет? Вдруг все-таки этот зараза Малдур меня успел... приласкать? – поморщился Робертино. – Я, конечно, ничего такого, что это бы подтверждало, у себя не обнаружил, но кто там знает...
– Ну попробуй, что тебе стоит. Все-таки дело государственной важности.
Паладин тяжко вздохнул:
– Ладно. А что должно быть, если всё сработает? Он очнется?
– Само собой.
– Тогда накрой ему глаза чем-нибудь. Не хочу, чтоб он видел, кто именно его целует. Ну и мне проще будет.
Жоан опять ухмыльнулся, пошарил по кровати, взял подушку и накрыл послу лицо так, что остались видны только губы. Робертино опять вздохнул, подошел, наклонился, зажмурился и приник к ледяным губам.
Губы потеплели почти сразу, посол шевельнулся, рассыпая иней, его рука легла на Робертинов затылок, а губы ответили на поцелуй. Паладин резво сбросил его руку и отскочил от кровати, вытирая губы тыльной стороной ладони. Жоан подхватил кончик нити заклятия и намотал на яблочко, а яблочко бросил в коробку и закрыл крышку. Посол скинул подушку, сел на кровати, оглядываясь:
–О-о… что это со мной было? – простонал по-аллемански. – А где эта прекрасная фройлин? Которая меня целовала? Волосы у нее еще такие гладкие, как шелк…
Робертино спешно отступил за край кроватного балдахина. Жоан, пряча коробку с заклятием в карман, сказал:
– Сеньорита уже ушла.
Посол повернулся к нему, моргнул, взгляд его прояснился, и он перешел на фартальский:
– Сеньор паладин? Что происходит вообще? Что вы здесь делаете?
Жоан пожал плечами:
– Свою работу, сеньор посол. Вас кто-то зачаровал, гномы не смогли управиться с этим заклятием и обратились за помощью к нам. А уж кто вас зачаровал и зачем – того знать не знаю, да и не мое это дело. Сами разбирайтесь, скажу только, что гномы, сами понимаете, так колдовать не умеют.
Усим подошел к кровати, напустил на себя важный вид:
– Помощник дознавателя дира, Усим Мсети. Господин посол, вы спали под заклятием двое суток, и за это время мы установили, что заклятие вам прислали с дипломатической почтой. Других путей мы не нашли.
Посол слез с кровати, пошатываясь, подошел к сейфу, увидел, что тот открыт, схватился опять за голову и принялся тихо ругаться по-аллемански. Воспользовавшись тем, что ему уже не до паладинов, Робертино и Жоан тихонько ушли.
В тот же день они покинули гостеприимный Кандапор, увозя пьяного почти до полного изумления Чампу, три с половиной эскудо компенсации для Робертино, крайне любопытное заклятие в коробочке и подписанный договор на производство большой партии малых пистолей и ста тысяч патронов к ним.
Вечером в младшепаладинской гостиной Жоан в красках расписывал приключения у гномов, не касаясь, конечно, секретной стороны вопроса, а больше упирая на забавные гномьи обычаи. Под конец рассказа он попытался даже показать гномий танец булу. Танец вызвал настоящий восторг, и Тонио Квезал не удержался, тут же скинул мундир и исполнил мартиниканский боевой танец воинов ягуара. Посреди танца, с криком: «Ты что делаешь, дурак, кто так пляшет?!» к нему присоединился Эннио, показывая, как надо правильно. А после этого уже ингариец Анэсти Луческу врезал знаменитый ингарийский сардаш… И вот с тех пор и повелось, что каждую субботу по вечерам младшие паладины развлекались, отплясывая разные боевые (и не только) танцы своих родных провинций.
А нотацию от интенданта Аваро Робертино даже и не пришлось выслушивать – сдавать испорченный парадный мундир вместе с ним пошел Ринальдо Чампа. Мартиниканец, страдающий непривычным для него похмельем, смотрел на интенданта так, словно собирался вот прямо здесь и сейчас вырвать ему сердце в жертву своим древним богам, потому Аваро молча принял два негодных мундира и так же молча выдал новые.
Ну и надо ли говорить, что граф Сальваро весьма был доволен тем, что сын каким-то удивительным образом выторговал для кестальских торговцев целых полгода беспошлинной торговли!
Паладин и инквизиторка
Провинция Орсинья издавна, еще даже до времен Амадео Справедливого, когда она еще была полунезависимой маркой, славу имела дурную. Этот воистину медвежий угол Фартальи регулярно доставлял королям династии Фарталлео страшную головную боль: здесь то бунты вспыхивали, то ересь какая-нибудь заводилась, то еще что-нибудь подобное происходило, а выгод от этой провинции короне было совсем немного. Здесь даже налоги собирать было непросто. Орсинья располагалась на севере Фартальи, в сильно пересеченной местности, состоящей из горбатых невысоких останцев, скальных гряд, узких долин, дремучих лесов и болот. За ней, за горной грядой Монтесерпенти, лежала еретическая Алевенда, тоже источник постоянных беспокойств и извечный враг Фартальи. В общем, когда в орсинскую коллегию Святой Инквизиции в Арагосе пришла весть о том, что в местности под названием Боско Тенебро творится что-то нехорошее, никто не удивился. Орсинская коллегия Святой Инквизиции то и дело получала подобные известия со всей провинции, а Боско Тенебро вообще считалось глушью даже по орсинским меркам. А всякая гадость, как обычно, в такой вот глуши и заводится. И если уж весть об этом дошла в столицу провинции, и принесли ее местные жители, то дело дрянь, потому что о таком здесь вообще-то стараются помалкивать и внимания Инквизиции лишний раз не привлекать.
Коллегия собралась для обсуждения этого вопроса в малом зале Арагосской канцелярии храмовых дел. За длинным столом на помосте сидели преосвященная Катарина, председательница здешней коллегии, и старшие сестры-инквизиторы Регина и Марианна. В самом зале, с левой стороны, на деревянных старинных креслах, жутко неудобных и жутко традиционных, сидели орсинские церковные иерархи: архонтисы Девы и Матери, архонты Судии и Мастера, предстоятель Хранителя и здешний лейтенант паладинов.
– Сеньоры посвященные… – поднялась Катарина. – Мы только что заслушали показания домины Люсии Серби о том, что в Боско Тенебро орудуют маги крови или еретики. У меня лично нет никаких сомнений, что домина Люсия Серби говорит правду. По крайней мере, она отправилась сюда, чтобы изложить свои подозрения лично, не стала доверяться даже церковной почте.