ремена еще и от людей, боявшихся таких полукровок (не без оснований, между прочим) настолько, что по возможности убивали детей от фейри еще в колыбелях. Так что женщины, которым не повезло заинтересовать высших фейри и родить от них, старались подкидывать таких детей в монастыри… В общем, всё это было придумано еще во времена короля Амадео Справедливого, основателя корпуса паладинов, объединителя королевства и особо почитаемого святого Церкви Пяти Богов.
Еще немного подумав обо всем этом, Робертино погасил палочку, спрятал ее остаток в коробку, коробку засунул поглубже в карман, и покинул кладовку. Три реала у него с собой были.
Хозяйство младшей кастелянши располагалось здесь же, на третьем этаже, но в другом конце коридора, и Робертино дошел туда за каких-то две минуты. Прежде чем войти, постучал – а ну как там кто-то уже… хм… обслуживается. Но дверь скрипнула – не заперто, а значит, можно войти. И паладин вошел.
Марионелла положила на комод большую стопку свежевыглаженного белья и повернулась к паладину. Выглядела она лет на тридцать, на самом деле ей было больше, но никто не знал точно, сколько. Полуфейри жили долго и долго не старели, но бессмертия от своих родителей-фейри по наследству не получали.
Робертино уставился на нее, разглядывая с любопытством. На фейри Марионелла была даже немножко похожа: маленького роста – даже невысокому Робертино чуть выше плеча, белокурая и вся какая-то воздушная. Видимо, ее отцом был фейри из тилвит-тегов, оттого она такая мелкая и с такими огромными зелеными глазами.
– Э-э… здравствуйте, – выдавил он, краснея и смущаясь. Марионелла улыбнулась, показав мелкие белые зубки, и полезла в кармашек своего белого с кружевами фартучка. Достала вощеную табличку и стило, быстро написала: «Ждала тебя, Робертино». Паладин удивился. Марионелла опять улыбнулась, проскользнула мимо него, закрыла дверь в коридор, потом открыла дверь в соседнюю комнатку и жестом предложила войти. Робертино вдруг заколебался. Стоит или нет это делать? Недавно он убедился на опыте, можно сказать, в боевых условиях, что настоящее целомудрие дает очень большой бонус к умениям и способностям паладина. Все эти особенные приемчики ему удавались без особого труда, тогда как многие другие ради этого изнуряли себя молитвенными бдениями и прочими сомнительными прелестями паладинских духовных практик.
Или, может, если Марионелла ублажит его ртом, это ведь не будет утратой девственности? Интересный вопрос, на самом-то деле. И в практическом, и в метафизическом смысле интересный. И паладин прошел в комнатку. Марионелла зашла следом, зажгла светошарик на подставке на столике.
Комнатка была маленькой, в ней из всей мебели были столик с двумя стульями, на одном из которых лежала толстая плотная подушечка, комодик с чайником на круглой подставке и несколькими чашками-блюдцами, кушетка и кресло. И маленький разожженный камин. Марионелла легко сняла с комодика тяжелый и горячий на вид чайник и цапнула чашки с блюдцами, поставила на стол. Робертино отодвинул стул и сел, хотя он изначально шел сюда вовсе не чаи гонять. Но хозяйкой здесь была Марионелла, и если она желает так, то пусть будет так. Да он и не хотел бы ее торопить, и честно говоря – уже жалел, что пришел. Интересно, она не обидится, если ей сказать, что он передумал?
Кастелянша налила чай, вынула из шкафчика корзинку с печеньем и фарфоровую баночку с вареньем, и поставила на стол, села на второй стул, с подушкой. Паладин растерялся: не мог понять, чего она ждет от него. Впрочем… чай можно и попить. И он взял чашку, отпил. Марионелла улыбнулась, отпила из своей, потом придвинула к себе лежащую на столе вощеную табличку и написала: «Тебе не нужно».
Он удивился:
– Почему? Э-э, то есть… чем я отличаюсь от других, которые приходят сюда и получают то, за чем приходят?
Сверкнув зелеными тилвит-тегскими глазами, Марионелла быстро стерла надпись обратной стороной стила, и написала другое: «Потому что ты настоящий. Ты сам так захотел. Разве нет?»
Робертино задумался. Да, он и правда был одним из немногих, кто попал в паладинский корпус девственником. В Фарталье царили в общем-то свободные нравы, и обычно молодежь открывала для себя мир любовных утех довольно рано. Так что когда юноши достигали возраста, в котором могли стать кадетами паладинского корпуса, большинство из них уже не было девственниками. К примеру, среди ровесников Робертино в корпусе, похоже, только он один и был девственником. До корпуса не успел, а потом решил, что раз уж такая его судьба – стать паладином, то надо с этим смириться и соблюдать устав и обеты. Так что Марионелла права – это был все-таки его выбор.
– Наверное, да. Пожалуй, что да, – кивнул он. И жалобно спросил:
– Но что мне тогда делать с этими снами, которые меня уже извели?
Марионелла погладила его по руке, потом написала на дощечке: «Это всего лишь сны. Ты – человек, и ты паладин. Они тебе не страшны». Улыбнулась и дописала: «А ко мне можно приходить просто поговорить, это тоже помогает. Многие только поговорить и приходят».
Паладин облегченно выдохнул, быстро допил чай и сказал:
– Спасибо, сеньора. Большое спасибо…
Она снова разгладила табличку и написала: «Если хочешь, я могу тебя подстричь и причесать».
Предложение было странным на взгляд непосвященного, но младший паладин понял, что оно означало. Как полутилвит-тег, Марионелла, по всей видимости, была способна к волшебству этих благих фейри, в частности, снимать с людей темную силу и дарить светлую. А волосы... Издревле считалось, что волосы связывают человека с «тонким планом» и могут накапливать как хорошую силу, так и плохую. Потому-то в давние времена маги щеголяли длиннющими бородищами, а магички – косами до пола, да и паладины тоже отращивали хвосты чуть ли не до пояса, хотя по уставу полагалось не больше пятнадцати дюймов от затылка. С тех пор магическое искусство сильно продвинулось вперед, и нужда в этом отпала, но по традиции магики и магички и в нынешние времена все-таки носили длинные волосы, хоть и не настолько длинные, как в старину. А паладины – по-разному. Странствующие обычно носили коротенький хвостик, храмовники строго следовали уставу, а придворные и городские – кому как нравилось. Капитан Каброни не очень-то жаловал «длинные патлы» и вполне мог подойти к излишне, на его взгляд, волосатому паладину, достать из кармана портновский мерный ремешок и старательно замерить длину волос, и если ему покажется, что она хоть немного больше дозволенной – самолично складным ножом срезать «лишнее», причем как попало. Бывало, что и под корень. С другой стороны, паладину по уставу положен хвостик, и за его отсутствие тоже можно было заполучить капитанскую нотацию, если Каброни пребывал в плохом настроении. Так что все придворные паладины на всякий случай следили, чтоб волосы не отрастали длиннее, чем на двенадцать-тринадцать дюймов. Вот и сейчас он машинально сгреб свой хвостик в ладонь, проверяя, не пора ли подрезать. Вроде бы нет, но опасно близко к недозволенному. Хм, может, попробовать Марионеллино волшебство?
– Буду благодарен, – согласился он на предложение.
Марионелла улыбнулась, соскочила со стула, набросила ему на плечи полотенце, выдвинула ящик комода и достала гребень, искусно вырезанный из кипариса, зашла Робертино за спину, развязала красную ленту и распустила его черные волосы. Погладила их легонько и принялась расчесывать, медленно, перебирая по прядям. Это завораживало и убаюкивало, и Робертино позволил себе заснуть.
Снилось ему полузабытое детство: залитый солнцем патио прабабушкиного поместья, под полосатым навесом у стены в кресле сидит мать и читает книгу, а маленький Робертино, счастливый и беззаботный, вбегает в патио с заднего двора, где только что бегал наперегонки с детьми слуг, с маху влетает в фонтан, плещется в нем, а потом, мокрый с головы до ног, подбегает к матери и обнимает ее. Мать откладывает книгу, подхватывает его и сажает на колени, начинает выбирать из волос соломинки и репьи, ласково говоря: «Не подобает графскому сыну выглядеть так неряшливо, но это пустяки, ведь мы ничего не скажем батюшке, верно? Главное, что ты снова можешь бегать!» И Робертино вспоминает еще в этом сне, что в тот год он тяжко болел всю весну и начало лета, и все думали, что если и выживет, то навсегда останется немощным и слабым. Но он победил болезнь, и к началу осени бегал, прыгал, плавал и дрался с сельскими мальчишками так, словно никогда не был болен затяжным воспалением легких, не поддававшимся даже магическому лечению.
Он проснулся от того, что Марионелла коснулась его руки. Паладин вздохнул, ощущая спокойствие и безмятежность. Все тревоги ушли, в голове была полная ясность, на сердце – покой и никакого томления.
– Спасибо, сеньора Марионелла, – поклонился ей паладин. – Вы меня очень… выручили.
Кастелянша-полуфейри улыбнулась, стряхнула с полотенца темные волоски прямо в камин, на тлеющие угли. Робертино еще раз поклонился, положил на комод три реала и вышел. Почему-то теперь был уверен: тревожащие непристойные сны еще долго к нему не вернутся.
Не успел он дойти до лестницы, как столкнулся с капитаном. Тот смерил его придирчивым взглядом:
– Сальваро, сдается мне, у тебя не по уставу длинные патлы, – и полез в карман.
– Как скажете, сеньор капитан, – безмятежно отозвался Робертино, поворачиваясь к нему боком, чтоб тому удобнее было измерять.
Капитан развернул мерный ремешок, приложил:
– Двенадцать с половиной дюймов. Вот что ты за человек, Сальваро? Еще ни разу мне тебя ни на чем не удалось подловить.
– Стараюсь, сеньор капитан, устав чтить и ему следовать, – отозвался Робертино и сам ужаснулся своей смелости. Но Каброни только хмыкнул:
– Ну-ну, ты смотри какой языкастый. Прямо как наставник твой, Кавалли. Ладно, иди уже, тебя там ждут. Этот баран Джулио на спор в рот светошарик засунул и вынуть не может. Так что давай, дуй применять свои лекарские умения. Зря, что ли, король за твое обучение в университете платит.