Он ответил, не поднимая головы:
– Кровь людская сильнее нас. Она налагает печати, которые мы не можем разрушить. Меня запер здесь людской кровавый чародей, а из этого места сделал ловушку для всех, кто захочет пройти через Сумбру.
– Любое заклятие можно разрушить, – сказал Джудо. – Мы можем помочь тебе одолеть эту печать, но сами, без тебя, не сможем выйти. Тебя держит тут печать, а нас – твоя власть над Завесой. Если мы… поможем тебе снять печать, ты выведешь нас отсюда?
– Выведу, – просто и прямо сказал Адарбакарра. – Но знаешь ли ты, что именно требуется, чтоб разрушить такую печать?
– Я внук кровавой сиды, – Джудо протянул к нему руку ладонью вверх. – Я умею снимать кровавые проклятья и разрушать печати.
Адарбакарра вдруг рассмеялся:
– О, да ты почти такой же глупец, как и все люди. Три четверти людской крови все-таки берут свое. Или ты забыл, кто я такой? Король черных единорогов, Адарбакарра, воплощенная страсть, воплощенная чувственность! Печать открывается тем, что взывает к моей настоящей сущности… Да, ты можешь сломать эту печать. Вы оба можете. Кровь не нужна. Наполните это место страстью, чувством, криком наслаждения – и печать рухнет. Ты, внук кровавой сиды, посвященный Дарящей Жизнь – ты можешь привести в движение силы, неподвластные мне. Силы, порождаемые именно людскими желаниями. Только они могут разрушить печать.
Аглая охнула:
– То есть… мы… мы должны здесь заняться любовью?..
– Другого пути нет, – Адарбакарра поднял голову, в его гриве остались запутавшиеся цветочки. – Видишь, дева, я говорю прямо. Цени это – мы редко говорим так. Знаешь ведь – фейри не лгут, но и правды не скажут. Так вот я сейчас говорю тебе правду. Спроси Сияющую, которой ты служишь.
Она чувствовала, что фейри действительно говорит правду. И впала в отчаяние. Выполнить то, что необходимо для разрушения печати – значит нарушить обет.
– Джудо… это ведь правда, да? Что другого пути нет?
– Правда, – он отпустил голову. – Всё это время я пытался нащупать путь отсюда, пытался разломать эту печать, – он показал ей ладонь с новой ранкой, все еще сочащейся серебряной кровью. – Не выходит…
Аглая помолчала. Нарушить обет – и выйти отсюда, снять печать с Адарбакарры, выйти и попытаться спасти людей, попавших под кровавую магию. Не нарушать обет – и остаться здесь. Нарушить обет – утратить благословение Девы, а значит – и все инквизиторские способности. Стать для Джудо обузой. И неизвестно, удастся ли потом восстановить утраченное. Посты, покаяния, молитвы, возможно, помогут вернуть милость Девы, но на это потребуется долгое время…
– Выбора у нас нет, Джудо, – сказала она наконец. Повернулась к фейри:
– Вот что. Если мы сделаем то, что требуется для снятия печати… я утрачу милость Девы. И ничем не смогу помочь Джудо. Ты, Адарбакарра, взамен на нашу помощь тебе, поможешь нам одолеть кровавого мага, который запер тебя здесь. Согласен на такую сделку?
Единорог сощурил пылающие голубым пламенем очи, коснулся бархатным храпом ее груди в вырезе блузки:
– Невинная дева, а такая хитрая! Ты мне нравишься. Да, я помогу вам. Ибо я буду вам должен больше, чем вы получите взамен, за снятие печати.
– Договор заключен, – сказал Джудо. – А теперь… ты не мог бы быть так любезен и уйти… хотя бы за вон те розовые кусты? Мы не фейри и не можем это делать при свидетелях.
Фыркнув, единорог вскинул голову, заржал совершенно издевательски, и легкой рысью скрылся за кустами роз. Аглая была уверена – ему отлично всё видно, и без свидетеля, естественно, не обойдется. Но деваться некуда.
Ей было страшно. И в то же время желание, которое она до сих пор пыталась держать в узде, одолевало ее.
Джудо погладил ее по руке:
– Ты не бойся. Я... постараюсь сделать так, чтобы не причинить тебе вреда.
– Я не боюсь, – солгала она. – Хотя, наверное, будет больно, да?
– Надеюсь, что нет, – он коснулся ее подбородка. – Пожалуйста, посмотри на меня. Посмотри мне в глаза, Аглая. Так будет проще.
Она подняла голову и встретилась с ним взглядом. Здесь, в мире фейри, его глаза пылали серебряным пламенем, источая такую невероятную притягательность, что хотелось смотреть в них вечно. Аглая почувствовала, как желание, которое и так было при ней, охватывает ее, и ничего с ним невозможно поделать. Ей и не хотелось.
Страх пропал начисто. Стало тепло, хорошо и сладко.
Джудо вынул из петлицы букетик, разделил его пополам:
– Надо же… как чувствовал, что пригодится. А, что там… чувствовал, только сознаться не хотел себе в этом.
Он стянул с волос тесемку, стягивавшую их в хвостик, отделил одну прядь и быстро заплел в косу, воткнул в нее половинку букетика. Коснулся волос Аглаи, скрученных в два узла над ушами, выдернул скреплявшую один из узлов деревянную шпильку. Длинная коса развернулась до пояса. Он вдел в нее травы и цветы:
– Так-то лучше.
– Зачем это? – Аглая погладила его по шее, забираясь под воротник рубашки. Прикасаться к его коже было безумно приятно.
– Затем, чтоб я в своем уме удержался, – вздохнул Джудо. – Травы из нашего мира, и травы сильные. Должно помочь.
Он всё не решался приступить к делу – было страшно. Но и выхода-то другого нет.
Аглая убрала руки, отошла на шаг и принялась расстегивать камизельку:
– Какая теперь разница, в своем или не своем... Признаюсь – хочу я тебя. И хотела. Даже без твоего сидского взгляда хотела. Не знаю только, то ли это твоя магия, над которой ты не властен, то ли я сама. Как понять, а?
Джудо опустил глаза, взялся за пуговицы кафтана:
– Я нравлюсь всем женщинам, но не до такой же степени, чтоб любая без всяких моих усилий, а даже вопреки им, меня захотела. Для этого все-таки мне надо хотя б в глаза женщине заглянуть. Не знаю, Аглая. Да и так ли это важно? Если бы мы не вляпались в эту ловушку, то это не имело бы никакого значения.
Она кивнула, бросила камизельку на траву и начала стягивать юбку:
– Ты, пожалуйста, совсем разденься… а то как-то несправедливо. Меня ты голой уже видел, а я тебя – нет.
Паладин грустно улыбнулся, расстегнул перевязь, снял ее вместе с мечом и положил на траву. Расстегнул пояс, бросил туда же, и быстро избавился от остальной одежды.
Посмотреть было на что. Аглая замерла, разглядывая его, и смотрела даже без особого вожделения, просто как на произведение искусства. Идеальные пропорции, совершенство и гармония, сила и красота. Она подозревала, что немного на свете найдется мужчин, которым было бы не стыдно раздеться рядом с Джудо. Даже среди паладинов, которые все как один имели отличную физическую форму.
Она подошла к нему, медленно провела ладонью по рельефной груди, украшенной замысловатым узором татуировки, чувствуя, как у нее самой в животе словно огонь загорается. А когда он положил руки ей на плечи, этот огонь взметнулся и охватил ее всю, она прильнула к нему, беспорядочно гладя везде, куда только могла дотянуться. Уже было всё равно, пусть делает с ней, что хочет, как хочет и сколько хочет.
Джудо уложил ее на мягкую траву, и долго целовал губы, шею, грудь, гладил живот и бедра, медленно, неторопливо. Она стонала и нежилась под его руками и губами, лохматила его волосы, оказавшиеся на удивление шелковистыми и мягкими. Джудо начал целовать ее подтянутый плоский живот и легонько поглаживать груди с торчащими сосками. Аглая раздвинула ноги пошире, и он опустился ниже, вдохнул ее запах, легонько прошелся пальцами по ее промежности, едва-едва прикасаясь, но даже от таких прикосновений Аглая охнула и вздрогнула, прошептала:
– Пожалуйста, сделай так еще… О-о!!!
Раздвинув черные мелкие кудряшки, пальцы Джудо коснулись розового бугорка, вызвав новый всплеск наслаждения. Сам паладин смотрел на открывшуюся ему картину и думал, что он ведь первый мужчина, прикоснувшийся к этому лону. Не считать же демонического жреца, в самом-то деле. А еще он совершенно ясно чуял, что Аглая даже с женщинами никогда не утешалась, хотя среди инквизиторок такое часто бывает и даже за особенный грех не считается (лишь бы не в открытую, конечно же). И от этого он чуть совсем голову не потерял, едва удержался в своем уме.
Когда он взял ее за бедра и коснулся губами самого сокровенного места, а потом прошелся по ее щели языком, Аглая закричала, не в силах сдерживаться. Но оказалось, что это только начало, только тень того наслаждения, которое последовало за этим. Она кричала, стонала, просила не останавливаться, и он не останавливался, пока она не достигла вершины и не излилась в яростной вспышке восторга. Тогда он лег рядом с ней, обняв одной рукой за грудь, а другой легонько поглаживал ее живот и бедра, отчего она всхлипывала и стонала. Наконец, она немного успокоилась, приникла к нему и тихо спросила:
– Но ведь это еще не всё... как же ты сам?
Вместо ответа он повернул ее на бок, спиной к себе, крепко обнимая за грудь и бедра, прижался к ней, прошептав только:
– Выпрями и сожми ноги как только можешь сильнее.
– Но зачем…
Он толкнулся вперед, проскальзывая в ее промежность, но не входя внутрь, лишь двигаясь у нее между бедер и скользя головкой по ее набухшим и влажным губам страсти. Аглая, охнув от новой волны наслаждения, задвигалась с ним в одном ритме, одновременно боясь того, что он все-таки войдет внутрь, и страстно этого желая.
Закончили они одновременно: Аглая нырнула в новый водоворот наслаждения, а Джудо, приглушенно всхлипнув сквозь зубы, ослабил хватку и перевернулся на спину, тяжело дыша. Аглая, всё еще вздрагивая от запоздалых волн удовольствия, повернулась к нему, обняла и прижалась лбом к его плечу:
– Это было невероятно. И… ты все-таки не… вошел в меня. Почему?
Он погладил ее по спине:
– Я обещал тебе, помнишь? Обещал, что не нарушу твоего обета. Раз уж так случилось, что нам пришлось заняться любовью, то я хотя бы сохранил твое лоно нетронутым. Не знаю, правда, имеет ли это значение, или обет нарушен все равно... но по крайней мере я