Тролля он, конечно, выгнал легко. Привычка – ведь для Понтевеккьо тролли под мостами – обычное дело. Бенедетто уже не раз таким занимался. Выгнал, получил расписку в том, что задание выполнено, и уехал. А донью Сабину не забыл.
Второй раз его сюда направили через неделю – соседи Рокабьянка, доны Томазиньи, вызвали странствующего паладина разобраться с винниками. И вот тогда-то Бенедетто и встретился с Сабиной наедине. Она специально так подстроила, чтобы оказаться с ним в саду без свидетелей. Тогда же и призналась, что полюбила его с первого взгляда. Бенедетто понял, что и с ним стряслось то же самое. И впал в отчаяние – хуже для паладина нет, чем вот так крепко влюбиться.
Уехал тогда в тот же день, хоть дон Томазиньи и предлагал переночевать, чтоб не на ночь глядя по дорогам трястись.
А еще через неделю получил от Сабины письмо. И как разума лишился. Взял да и поехал в Вилла Рокабьянка, прямиком в летний домик в саду, как в письме и было указано.
Тянулось это все три месяца. Каждую неделю Бенедетто, как ему выпадал свободный день, ездил на свидание с Сабиной. И каждый раз говорил себе: «в последний раз, надо прекращать, пока не зашло слишком далеко». И все равно ездил и ездил...
Конечно, они оба понимали, что у этой любви нет никакого будущего, и их свидания были довольно целомудренными – дальше объятий и поцелуев дело не заходило… до поры. Но с каждым разом поцелуи становились всё более страстными, а объятия – все более тесными… пока оба не перешли к куда более откровенным ласкам. У Бенедетто не было никакого опыта, он попал в паладинский корпус девственником, ведь до того он жил при монастыре, в приюте для подкидышей. Да и Сабина не могла похвастаться большим опытом – как и многие девушки из семей понтевеккийских донов, она была девственницей, потому как среди местного дворянства царили довольно строгие нравы, в отличие от соседних Пекорино, Дельпонте и Срединной Фартальи. Но страсть делает свое дело, и оба забыли о всякой осторожности.
Едва Бенедетто завел лошадь под навес возле летнего домика, как хлынул дождь, так что, пока он добежал до двери, почти весь и промок – плащ по неосмотрительности оставил свернутым и притороченным к седлу. Сабина после долгого, горячего поцелуя принялась стаскивать с него мокрый мундир, да и оглянуться оба не успели, как Бенедетто и разделся полностью. А когда он это сообразил, покраснел, как будто ему было не тридцать лет, а всего-то восемнадцать. Сабина же, налюбовавшись его прекрасно сложенным телом, решительно разделась сама и встала перед ним, словно лесная фея.
– Ты прекрасна, Сабина, – вздохнул Бенедетто. – Я такой красоты в жизни еще не видел...
Он подошел ближе, опустился на колени, обнял за бедра и уткнулся лбом в каштановые мелкие завитки на лобке. Запах дурманил его, и не хотелось больше ничего – только быть с ней, обнимать ее, чувствовать жар ее тела.
Сабина погладила его плечи:
– Я больше не могу, Бенедетто. Я так с ума сойду, сгорю... Будь со мной… возьми меня.
И он встал, взял ее на руки и уложил на узкую деревянную кровать – в этом домике была всего одна комната, с кроватью, камином и парой стульев. Кровать жутко скрипела и была жесткой, но они оба этого не замечали.
Бенедетто долго целовал ее – губы, шею, груди… Ласкал губами ее темные соски, гладил нежную кожу бедер и живота. Потом спустился ниже, и она раскрылась, развела ноги, он коснулся губами розового бугорка между двух поросших каштановыми завитками холмиков. Сабина вскрикнула глухо, охнула:
– Как же сладко!
И он целовал ее и там, а она только охала от удовольствия. А потом слегка оттолкнула его, схватила за руки и притянула к себе, обняла крепко, нетерпеливо шевельнулась, чувствуя, как его отвердевший член проскальзывает между ее ног. Бенедетто приподнялся, она закинула ноги ему на спину, обхватывая за поясницу. Они оказались неожиданно сильными, выдавая в ней любительницу верховой езды. Бенедетто толкнулся вперед, почувствовал сопротивление плоти и было остановился, но она сама придвинулась к нему, и он вошел, преодолевая это сопротивление. Сабина вскрикнула, когда он погрузился в ее лоно, но не отстранилась, а только крепче обхватила его руками и ногами, и нетерпеливо качнула бедрами. Он не сразу поймал нужный ритм, несколько мгновений они двигались вразнобой, но потом все получилось как-то само собой.
Мир вокруг куда-то исчез, ничего не было, кроме них двоих, плывущих по волнам безумной страсти. Ничто не имело значения, только они и этот дикий, сладкий ритм, в котором они оба двигались, долго и упорно, словно нагоняя упущенные возможности.
Потом уже, когда они устали и просто лежали в обнимку, слушая, как шуршит по черепичной крыше дождь, пришло наконец и осознание.
Сабина плакала, уткнувшись ему в плечо:
– Ах, что же я наделала… как же ты теперь?
Он гладил ее по плечам и целовал, собирая губами слезы:
– Мы оба это сделали. А виноват я один… Не знаю, что теперь. Да это и неважно. Как-нибудь да будет. Ты только не плачь.
Уже начало темнеть, когда они наконец смогли заставить себя оторваться друг от друга. Мундир и штаны Бенедетто, которые Сабина успела развесить перед камином до того, как страсть захватила обоих, уже высохли. Бенедетто быстро оделся, застегнул перевязь с мечом. Коснулся рукояти, но привычной силы не ощутил. Вздохнул.
Сабина даже не стала заплетать волосы, просто повязала их платочком, и они теперь длинной каштановой волной спускались по спине, ярко выделяясь на светло-зеленом платье. Бенедетто любовался ею, как в последний раз. Она открыла дверь:
– Дождь кончился... Пора.
С листьев абрикосовых деревьев еще капала вода, но небо уже начало проясняться. Сабина осталась стоять на порожке – была босиком. Бенедетто вышел во двор, повернулся к ней:
– Я люблю тебя, Сабина. И жить без тебя не смогу... Но... Я и правда не знаю, как теперь дальше.
Она приложила ладони к щекам:
– Я уеду отсюда. Завтра же утром… прямо в Модену. Буду рядом с тобой. Или… лучше давай уедем? В Борравию или Планину? Или в Алевенду. Там ты сможешь на мне жениться, и никто не помешает нам быть вместе. Я больше ведь ни с кем, кроме тебя, не хочу…
Бенедетто шагнул к ней и поцеловал.
Тут-то на площадку перед домиком с дорожки, ведущей на верхушку холма с моста, и вышли, ведя лошадей в поводу, Массимо, Альфредо и Денизо.
Увидав такую картину и сразу поняв, что к чему (волосы Сабины растрепаны, платье застегнуто косо, да и паладин какой-то весь одновременно помятый и лучащийся удовольствием), Массимо просто взорвался:
– Ах ты ж подлая тварь!!! Да как ты посмел!!!
Маг резко вскинул руку, ловя потоки маны, и кастанул первое же пришедшее в голову боевое заклятие.
Вообще-то он боевой магией владел плохо, знал только несколько кастов, да и те обычно получались кое-как. Но сейчас гнев придал сил, и каст «Безумный мясник» получился слишком хорошо. Веер призрачных ножей понесся в Бенедетто.
Сабина сумела заметить, что братец собрался что-то колдовать. Она оттолкнула Бенедетто и шагнула навстречу касту. Массимо, уже выпустивший заклятие, заорал от ужаса.
Бенедетто успел: схватил Сабину за плечо, развернулся сам, прикрывая ее собой, выхватил отработанным движением меч, создавая им «щит веры». И только когда не почувствовал привычного легкого холодка, вспомнил, что теперь он лишен всех своих мистических сил.
Паладинский меч, правда, сам по себе артефакт и работает независимо от того, соблюдает ли паладин обеты. Так что большую часть заклинания он все-таки разбил и от Сабины его отвести сумел. Но не от себя.
Один призрачный нож вошел в его правый глаз, четыре других воткнулись в плечо, ногу, живот и грудь, еще один резанул по руке, отрубив мизинец и половину безымянного. Хлынула кровь, меч Бенедетто удержать не смог, и он отлетел в сторону. Сам паладин пошатнулся, упал на колени, а потом завалился на бок. По белым известняковым плиткам двора стремительно растекалась лужа крови.
Страшно закричала Сабина.
Массимо опустил руки – такого он никак не ожидал.
Позади него выругался Денизо:
– Я тебе, сучье отродье, покажу, как чужих невест совращать!!! – молодой сеньор Томазиньи выхватил у совершенно обалдевшего от всего этого Альфредо охотничий самопал, взвел курок, вскинул самопал к плечу и выстрелил, метя паладину прямо в голову.
Сабина тигрицей прыгнула навстречу выстрелу. Пуля ударила ее под правую ключицу, сбила с ног, и она повалилась рядом с Бенедетто.
Массимо опять заорал и бросился к ней.
Альфредо отобрал у Денизо самопал и врезал ему по зубам:
– Ты что наделал, дурак!!!
Денизо сплюнул кровь с разбитой губы, выдернул из-за пояса нож и молча пырнул Альфредо. Тот успел увернуться, размахнулся самопалом и приложил Денизо прикладом под дых. Молодой Томазиньи скрючился, выронил нож, и тут же получил еще раз по зубам. Но оказался на удивление крепок, вскочил, бросился на Альфредо. Они сцепились, упали наземь и, нанося друг другу тумаки, покатились по склону холма на нижнюю террасу сада, где росли малина и ежевика.
Массимо всего этого не видел. Он плюхнулся на колени рядом с сестрой, прямо в кровавую лужу. Перевернул Сабину на спину. Она была еще жива, но стремительно истекала кровью. К тому же было задето легкое, и на ее губах уже пузырилась кровавая пена. Маг знал, что и как надо делать при таком ранении, но умений и опыта не хватало сделать это быстро. Он уже начал плести заклятие, но видел: не успеет. Отчаянные слезы туманили взгляд, и он не видел, куда прилагать нити сил…
Рядом шевельнулся израненный паладин, простонал:
– Не тяни время, маг. Давай уже, кастуй быстрее… Я долго не продержусь, – и на окровавленную грудь Сабины опустилась его рука с паладинским медальоном. Пальцы разжались, рука медленно, бессильно сползла, оставив медальон лежать на груди девушки.
Сабина же, как только медальон оказался на ней, задышала тише, кровь стала течь медленнее, и маг почувствовал, как особенные чары окутывают ее, погружая в магический стазис.