Он протянул магу левую руку, и тот пожал твердую, сильную ладонь, на мгновение ощутив холодок особенной силы, которую дарует паладинам Дева.
– Тогда… удачи тебе на новом поприще, – сказал Массимо. – И все-таки… прости меня за мой гнев. Если можешь.
Бенедетто кивнул, поднес два пальца правой к голове в паладинском салюте, встал и ушел, больше ничего не говоря.
А спустя восемнадцать лет молодой сеньор Бенедетто Рокабьянка, обняв на прощанье мать, отчима и дядю, уехал в Фартальезу, поступать в паладинский корпус. И, конечно, он вез с собой меч своего отца и письмо от матери для капитана паладинов, где вкратце рассказывалась история его рождения. Сам он с судьбой смирился легко – потому что чувствовал, что так надо, и что он и правда отмечен Девой с рождения. Ну и конечно, надеялся и отца отыскать и повидать.
Великая сила искусства
Начиная с Ночи Духов юбилеи в Фарталье пошли чередой. Сначала – пятидесятилетие короля, пришедшееся на день перед Ночью Духов, которое отмечали довольно скромно, но зато всей страной. Потом после Новолетия стукнуло ровным счетом пятьсот лет Паладинскому Корпусу, и по этому поводу всем младшим и обычным паладинам добавили к годовому жалованью аж целый эскудо помимо ежегодного прибавления, а старшим – три эскудо, и еще лично король вручил всем старшим паладинам наградные знаки из золота и рубинов, специально по такому случаю изготовленные. Король целый месяц потратил, чтоб объехать столицы всех провинций и департаментов, и повручать старшим паладинам эти награды. Это была большая честь, между прочим, и после этого вручения старший паладин Джудо Манзони, например, целую неделю ходил только в парадном мундире с этим знаком на груди – и чтобы королю приятно было, и самому ему тоже явно нравилось. Среди младших паладинов поговаривали, что если бы Манзони вдруг решил все свои наградные знаки разом нацепить, то под ними бы не было видно самого парадного мундира. Правда это или нет, никто не знал, но ученики Манзони, младшие паладины Оливио Альбино, Фабио Джантильи и Анэсти Луческу, а также кадет Рикардо Вега, всех заверяли, что в его комнатах стоит особый стеклянный поставец, этими наградами просто забитый. Почти то же самое, только в меньших масштабах, говорили про старшего паладина Андреа Кавалли его ученики Робертино Сальваро, Жоан Дельгадо, Эннио Тоноак и Лука Мерканте. Впрочем, другие младшие паладины ничуть от них не отставали и все то же самое расписывали про своих наставников, меряясь их наградами так, будто то были их собственные заслуги. Но все сходились на том, что у Манзони наград больше всего.
А на летнее солнцестояние вся Фарталья готовилась праздновать тысячелетие королевской династии Фарталлео. Особенно важные приготовления шли в самой столице и в королевском дворце, и уж король не жалел на них ни денег, ни сил. Все-таки не каждый год такое бывает, и уж точно не каждая династия правителей способна просуществовать столько, не прерываясь по прямой линии. В общем-то, в известном мире такими были только династия Фарталлео и династия повелителей Островов Нихон, лежащих далеко на востоке в Рассветном Океане. Так что сами боги велели королю Амадео Пятому отпраздновать тысячелетний юбилей своей династии со всем размахом, конечно, в пределах разумного и без вреда для государственной казны.
Ради этого юбилея король еще в прошлом году затеял обновление и украшение дворца, ратуши, главного храма, четырех парков и восьми площадей в столице, а в столицах провинций наместники, решив не ударить в грязь лицом, тоже взялись за нечто подобное. Узнав о грядущих масштабных работах, мастера со всей страны потерли руки в радостном предвкушении: ведь для этакого дела понадобится множество умелых каменщиков, штукатуров, кузнецов, столяров и прочих, и уж тем более понадобятся скульпторы, художники, мастера мозаик, облицовки, художественного литья и ковки, и представители других творческих профессий. Коллегии Мастеров начали проводить конкурсы и отбирать лучших из лучших, чтобы послать образцы их работ в столицу или наместникам.
Королевский замысел относительно дворца был особенно грандиозным: его величеству захотелось расписать стены и потолки тронной залы и нескольких больших галерей фресками, в которых была бы отражена вся история Фартальи. Помимо этого еще нужно было сделать фрески в других, менее важных помещениях, так что художников для этого дела пригласили много, но самое важное, то есть роспись тронного зала и четырех прилегающих к нему галерей, поручили маэстрине Сесилье Верни, молодой, но очень талантливой художнице из Дельпонте. Злые языки поговаривали, что за нее короля просила принцесса Джованна, дочка герцога Дельпонте, но те, кто видел работы маэстрины Сесильи, не сомневались, что король выбрал ее вовсе не по просьбе Джованны. Маэстрине Сесилье отдали в полную власть предназначенные для росписи помещения, а также сам король выписал ей разрешение требовать всё, что ей нужно для успешной работы над заказом. Маэстрина Сесилья осмотрела помещения, разметила их и занялась подготовкой эскизов. Для такой работы обычные эскизы, какие она делала на бумаге, не годились, нужно было писать в полный размер и цвет. Так что приступила к работе она еще в феврале. И поначалу шло все хорошо – ведь она занялась сначала тем, что полегче, то есть декором. Пока писала голубей, фениксов и единорогов, обдумывала композицию с историческими персонами. Это было непросто, потому что с тех времен портреты, конечно, сохранились, но были изображены в тогдашней довольно примитивной манере, а это Сесилью не устраивало совсем. Нужна была подходящая натура, особенно для трех основателей династии, братьев Рубесто, Валенте и Поссенто Фарталлео. Проблема заключалась в том, что в старые времена, тысячу лет назад, климат был существенно жарче, и тогдашняя одежда была очень, так бы сказать, скудной. И доспехи тоже. Особенно доспехи. И потому натура должна была бы быть соответствующей этим доспехам и одеяниям.
Перебрав всех столичных натурщиков, Сесилья осталась недовольной. Конечно, были подходящие, но... ей хотелось, чтобы они соответствовали ее представлениям о героях древности, и потому она никак не могла выбрать. А потом, как-то вечером жалуясь за чаем на это принцессе Каталине, известной меценатке и любительнице искусств, вдруг увидела из окна принцессиных покоев тренировочный плац, а на нем – паладинов, которые даже зимой в погожий день тренировались раздетыми до пояса. И поняла: вот это та самая натура, которая ей и нужна!
– Ваше высочество, плохо, – отвечая на вопрос, как продвигаются дела с эскизами, сказала она. – Мне так нужна хорошая натура для эскизов росписи, а вон там, на плацу, такой натуры я вижу аж три десятка человек! И увы, я не могу их получить, потому как это королевские паладины, и вряд ли мне позволят их пригласить для такого совсем не паладинского дела, как работа натурой.
Принцесса усмехнулась:
– Почему же не можете, милая Сесилья? Вам же мой брат выдал разрешение требовать всё, что вам нужно. По-моему, натура для эскизов входит в это «всё». Впрочем… Амадео сейчас вроде бы не очень занят, и можно к нему сходить и попросить.
– Как, прямо так?
– Почему бы и нет?
И принцесса Каталина, поставив чашку на столик, решительно направилась к двери. Художнице только и оставалось, что последовать за ней.
Король действительно был не слишком занят, по крайней мере он не был занят государственными делами. Его величество лежал в горячей ванне в своей купальне, и старшая придворная банщица как раз доливала в эту ванну настойку каких-то лечебных трав. Маэстрину Сесилью провели прямо в купальню. Краснея и смущаясь, молодая художница кое-как высказала свою просьбу, стараясь не пялиться на голого короля. Амадео Пятый на свои пятьдесят лет никак не выглядел, фигуру имел очень хорошую и в общем-то отличное здоровье, если не считать не так давно появившихся болей в суставах, которые он сейчас и лечил горячей ванной с травами.
– Ну так в чем же дело, маэстрина? Разрешение, которое я вам выдал, и на подобные вещи тоже распространяется. Идите с ним к капитану или к любому из старших паладинов, и требуйте кто вам нужен, – сказал король, снова укладываясь в ванну. – Если заартачатся, скажете, что это моя личная просьба – помочь вам. Идите.
И Сесилья пошла в паладинское крыло прямо из королевской купальни, показала дежурному паладину на входе королевское разрешение, и потребовала провести ее к капитану. Дежурный паладин долго изучал бумажку и печать с подписью на ней, потом все-таки пропустил ее и повел куда-то на второй этаж, там в длинном коридоре постучал в одну из дверей. Ему открыл высокий мартиниканец с татуировками на красно-коричневом лице и двумя черными косичками:
– Что случилось, Донателло? И кто эта сеньора?
– М-м-м, сеньор Ринальдо, это маэстрина Верни, художница. И у нее тут королевское разрешение… и дело какое-то к капитану.
– Дело, говоришь… – мартиниканец окинул Сесилью изучающим взглядом и кивнул:
– Ну, проходите, маэстрина.
За дверью оказалась очень большая комната, точнее даже три смежных комнаты, разделенные широкими арками, и обставленные богато и очень удобно. В одном из этих трех эркеров пылал камин, и перед камином в креслах сидели пятеро старших паладинов, развернувшиеся к гостье.
– Сеньоры, маэстрина Верни, – представил ее мартиниканец, отошел к диванчику и уселся на него. Рядом на диванчике лежала мартиниканская лютня, которую он взял и принялся пощипывать струны, наигрывая какую-то тихую, легкую мелодию.
Сесилья оглядела всех шестерых, пытаясь угадать, кто их них капитан. Вряд ли мартиниканец – слишком молодой для капитанства, он и старшим-то паладином наверняка совсем недавно сделался. И вряд ли вот тот здоровенный красавец с роскошной гривой серебристых волос и большими слегка раскосыми глазами сида-квартерона, тоже слишком молодой, хотя с этими фейскими потомками поди пойми еще, сколько им лет на самом деле. Да и если бы капитаном был именно он, уж это бы Сесилья знала. Как, собственно, если бы капитаном был мартиниканец. Оставались еще четыре кандидата: плотный, невысокий крепыш лет шестидесяти с бледным пятном ожога на смуглом лице, высоким лбом с залысинами и ухоженной бородкой, чернявый щеголеватый плайясолец с роскошными усами и шрамом через лоб примерн