– Ах да, конечно, обещал, – очень похабно усмехнулся Роспини. – И я буду так милостив, дорогая Магда, что и вправду отдам их тебе – на сей раз настоящие, без дураков. А ведь мог бы доить тебя еще долго, так что цени мою любовь. Но только я забыл тебе сказать, что стоимость возросла.
– Десять тысяч и ни сантимом больше, – все еще полушепотом сказал Оливио. Деньги Магдалина ему дала, в виде банковского векселя на предъявителя. Если магик отдаст настоящие письма и портрет, то можно будет ему и заплатить.
– Насчет суммы – как и договаривались. – Роспини по-прежнему очень похабно ухмылялся. – Но к ней тебе придется добавить еще кое-что.
Он расстегнул штаны, и из складок гульфика на свет явился внушительный член, да еще и стоячий.
Оливио передернуло, он почувствовал, что начинает терять сосредоточение.
А магик сказал все тем же слащавым голосом:
– Отсоси напоследок – и письма твои. Ну, живо, на колени – и за работу, благородная шлюшка!
И он бросил в Оливио подчиняющее заклятие.
Оно стекло с паладина, как вода с капустного листа, но вызвало из темных закоулков памяти то, что Оливио хотел бы забыть навсегда.
Школа гардемаринов Ийхос Дель Маре считается лучшей военно-морской школой не только в провинции Плайясоль, но и во всей Фарталье. Туда не берут кого попало, черную кость там не сыщешь. Только юноши из благородных семей, очень благородных, чьи генеалогии насчитывают не меньше десятка поколений предков-дворян. Или из очень богатых потомственных купцов, чьи предки нажили состояния на морской торговле. Эта школа славится жесткой дисциплиной и полной закрытостью. Юные гардемарины не покидают ее стен до самого конца учебы, нравы там царят жестокие, особенно между самими гардемаринами. Наставники на многое закрывают глаза, считая, что это только закалит будущих моряков и подготовит их к нелегкой, но славной службе в королевском флоте.
Оливио с детства мечтал попасть в Ийхос Дель Маре, хотел стать великим мореплавателем… но никто не сказал ему, через что ему придется пройти в этой школе. Никто не предупредил о том, что его там может ожидать. Даже родной отец, в свое время тоже там учившийся.
И потому, когда старшие гардемарины в первый же день после отбоя выволокли новичков из их комнат, Оливио начал возмущаться и попытался сопротивляться – не привык, чтоб с ним так обращались, хватали, куда-то тащили. Так что он от души врезал двум гардемаринам, но на их вопли сбежались остальные. Его избили – умело, быстро и без следов на теле. А потом сорвали одежду и вместе с его товарищами по несчастью бросили на холодный пол общей комнаты старшекурсников, пригрозив еще раз избить, если будут сопротивляться. После чего старшие гардемарины разыгрывали каждого из новичков в карты, издевательски поясняя им, что таковы правила, и что каждый из них теперь будет прислуживать тем, кто его выиграет.
Первым разыграли Оливио, и он достался вожаку старшекурсников, некоему Стансо Канелли, которому Оливио как раз успел ввалить в самом начале. Стансо, желая окончательно унизить новичка и устрашить остальных, приказал Оливио ему отсосать. Оливио сначала не понял, чего от него требуют – в его семье были довольно строгие нравы, как, в общем-то, почти везде в Плайясоль, и особенно в Кесталье, откуда родом была мать. Тогда два прихлебателя Стансо подволокли Оливио к нему, заставили опуститься на колени и насильно раскрыли ему рот, держа за голову и нижнюю челюсть. А Стансо достал свой член, уже твердый, и засадил Оливио прямо в глотку.
Через пару месяцев Оливио сумел сбежать из Ийхос Дель Маре. Думал, что как только расскажет отцу обо всем, что с ним там с попустительства наставников делали, так граф Вальяверде немедленно устроит в школе разнос и поспособствует наказанию виновных. Но не тут-то было. Отец собственноручно выпорол его – за то, что посмел опозорить семью своим побегом. А на все жалобы сказал, что Оливио сам виноват – надо было не задирать нос перед старшими, а следовать правилам игры, и тогда через год он сам бы уже помыкал новичками, а еще через год ему бы прислуживали новобранцы. А теперь – позор, черное пятно на репутации семьи! Подумать только – побег! Ну ничего, по возвращении в Ийхос Дель Маре его посадят на месяц в карцер, и научат настоящей дисциплине. А чтобы Оливио не думал, что отец его за такой позор простит, то граф прямо при нем написал новое завещание, в котором указал, что старший сын, Оливио Вальяверде, исключается из права наследования, и титул должен будет перейти ко второму сыну. Сопляк Джамино и его матушка, мачеха Оливио, только обрадовались.
Поняв, что сочувствия от отца он не дождется, Оливио в ту же ночь сбежал и из дома, без ничего, забрал только маленькую шкатулку с драгоценностями, унаследованную от покойной матери. Причем нашел он эту шкатулку в мачехином будуаре, а в самой шкатулке из всех драгоценностей только и остались, что подвеска-амулет Девы, одна золотая сережка-колечко, парная той, какую мать на смертном ложе подарила Оливио как оберег, старомодный браслет и не менее старомодный аграф. Все остальное мачеха уже успела присвоить и явно куда-то спустить.
Ухитрившись почти без денег добраться до столицы, Оливио явился в корпус паладинов и заявил, что желает в него вступить. Поскольку Оливио был уже совершеннолетний, его заявку приняли, и на следующий день он стал кадетом. Отец, конечно, разбушевался, но поделать уже ничего не мог. Разве что фамилию ему свою носить запретил, но Оливио не расстроился и взял фамилию матери.
Все это пронеслось в памяти за секунду и вызвало всплеск ярости, а ярость окончательно разрушила иллюзию.
– Что за черт? – удивился магик, увидев вместо Магдалины стройного парня в дамском платье и шляпке, злого, как осиный рой.
Оливио отступил назад, содрал с себя платье (разрезанное на боках, оно расползлось от резкого рывка напополам), сбросил шляпку:
– Письма и портрет, ну, живо. Получи деньги – и разойдемся по-хорошему.
Но маг уже совладал с собой, быстро застегнул штаны:
– Еще чего. Ты вообще кто такой?
Паладин не ответил, только занял угрожающую позу, положив руку на рукоять меча. Злость и ярость никуда не делись, и они переполняли его, сплетаясь с той силой, что все еще была с ним до сих пор, и он легко вошел в боевой режим – что до сих пор, на тренировках, получалось не сразу.
Магик ругнулся и бросил в него какое-то заклинание, породившее яркую вспышку. Оливио только рукавом закрылся, отбивая, и оно ушло куда-то в сторону. Он шагнул вперед:
– Письма и портрет.
– Паладин, мать твою, – наконец магик разглядел алый мундир с листком аканта на плече. – Что, видать, Магда тебе хорошо отсосала, раз ты за ее бумажками не побоялся пойти?
– Письма и портрет, – спокойно повторил Оливио, все еще сдерживая ярость. Он видел, как вокруг магика сплетаются силы, как он тянет ману из каких-то амулетов. Но не боялся, хотя теперь еще сильнее засмердело недозволенной магией. Оливио слишком разозлился на него за пробуждение воспоминаний, которые хотел бы забыть навсегда.
– А хрен тебе! – магик снова кастанул на него боевое заклятие.
Оливио не разбирался в разновидностях заклинаний, он видел только их основу и силы, в них вложенные. Он нагнулся, резко двинул левой рукой, ловя ладонью узел сил, рванул – и заклинание рассыпалось. Правда, оно было слишком сильным, и теперь ладонь жгло, словно паладин схватился за ручку кипящего чайника.
Маг, похоже, понял, что с этим паладином так просто не справиться, и сменил тактику. Он снова что-то кастанул, но заклинание брызнуло куда-то в стороны, и Оливио закрутил головой, пытаясь понять, что это было и чем может грозить. А магик телепортировался, и хлопок раскрывшегося портала донесся из соседней комнаты. В тот же миг со стен сорвалось все, что там висело: мечи, кинжалы, большой гномий самопал, зеркала и три тяжелых светильника – и полетело в Оливио. Он закрутил мечом «мельницу», отбив кинжалы, едва успел увернуться от светильника, отбил один из мечей… второй меч пролетел у его лица, паладин отдернул голову в последний момент, и почувствовал, как висок ожгло болью.
Зеркала рухнули, раскололись, осколки взлетели и полетели в него. Оливио упал на пол, перекатился, подхватив ковер, и завернулся в него. Толстый, хороший ковер, сотканный в Верхней Кесталье, послужил отличной защитой от осколков и даже кинжалов… но не от тяжелых светильников. Один из светильников ударил паладина по ногам, и он упал, тут же еще один светильник врезал ему по спине, самопал подвернулся под ноги, и едва вставший на колени паладин опять упал, снова получив по спине светильником.
Похоже, это заклинание сбить нельзя, ведь оно не на него направлено, а на предметы… но тут Оливио вспомнил про такое паладинское умение, как круг света – то есть призыв очищающей силы Девы не только на себя, но на пространство вокруг. Это позволило бы сбить все активные заклинания, причем не только направленные на него, а вообще все, что есть в этой комнате. Но сможет ли он? На тренировках ему ни разу не удалось… Да и младшие паладины поговаривали, что это под силу только настоящим девственникам. Ну или надо усиленно заниматься духовными практиками.
Но как бы там ни было, а деваться некуда, надо попробовать. Оливио зажмурился, зашептал про себя одну из тех молитв, что входят в обязательные практики, и попытался. В конце концов, если у него не получится, то магик его уделает. Ну уж нет, позволить победить этому негодяю? Паладин разъярился, ярость загорелась в сердце ярким пламенем, вырвалась… и в комнате грохнуло и полыхнуло нестерпимо белым светом.
Все, что кружилось в воздухе, посыпалось на пол. Оборвался со стены ковер. Погасли светошары и камин. Лопнул стеклянный колпак на столе, под которым сверкающими каплями порхали пикси-светлячки, и мелкие фейри, возмущенно пища, разлетелись во все стороны.
Паладин скинул с себя ковер, поднял с пола самопал, повернул крючок, открывая зарядную полку. Полез в карман, достал картонный разрывной патрон с дробью для малых стенобойных самопалов, который остался с прошлого занятия стрельбами. Честно говоря, Оливио его попросту спер, чтобы потом с товарищами его расковырять и наделать из огнепорошка петард для Ночи Духов, и забыл переложить в свой сундучок. Как будто знал заранее. «Хвала богам, что гномы придумали свои оружейные стандарты», – подумал он и вложил патрон в самопал. Закрыл полку, подошел к стене, встал на колено, положив приклад на плечо, повернул дуло самопала к стенке и выстрелил. Гномий огневой порошок бабахал намного тише человеческого пороха и почти не давал дыма, так что можно было не опасаться за слух и зрение. Но все равно в ушах зазвенело, а отдача была такой, что Оливио плюхнулся на задницу.