ли читать и писать на фартальском языке, а там, где в ходу были другие языки – еще и на местных (что, в общем-то, было довольно несложно, так как почти все местные языки Фартальи происходили из той же древней таллы, что и собственно фартальский язык, кроме ингарийского языка и мартиниканского чаматля), а также арифметике, истории и географии Фартальи. Причем потом ученики должны были сдавать экзамены по всем этим предметам. Без этого нельзя было поступить ни в какое другое учебное заведение, и уж тем более сделаться хотя бы даже деревенским писарем. Затем король создал королевскую почту, с вакансиями для выпускников мажеских школ и академий, а потом и вовсе учредил королевские стипендии для будущих магов. Так он привлек на учебу, а потом на службу, много тех, кто раньше был вынужден учиться магии частным образом и потом полжизни своим учителям отрабатывать. А потом король вообще запретил частную мажескую практику без лицензии, заставив таким образом всех магов зарегистрироваться и получить разрешение. Когда на королевской службе появилось достаточно много хороших магов, создали еще и службу магических перемещений, и открыли отделения во всех крупных городах страны. Стоило это очень дорого, очень многим не по карману, зато теперь король в случае необходимости легко мог перебросить армию в любую провинцию, что и отбило у окраинных дворян охоту вспоминать старые добрые времена и устраивать рокоши и бунты, а у неспокойных соседей – желание отщипнуть от фартальского пирога.
Сальвария, столица Сальварского графства и заодно провинции Кесталья, станцию телепортов имела, так что путь для двух младших паладинов предстоял короткий: всего-то доехать от центральной площади Сальварии в собственно Кастель Сальваро, резиденцию графов-наместников. До заката должны управиться, часа три на дорогу.
Выйдя из большого павильона, где была устроена станция, паладины оказались на обширной площади, мощеной известняковыми плитами, и в глаза им сразу ударил свет низкого солнца. Оливио от неожиданности аж вздрогнул. Робертино остановился у входа в павильон, держа своего коня за уздечку, прищурившись, посмотрел в закатную сторону. Тронул за локоть товарища:
– Смотри, отсюда видны острова Кольяри. Матушка моя оттуда родом…
Оливио поднес ладонь к глазам козырьком. Верно, площадь одним краем обрывалась куда-то вниз и была огорожена балюстрадой. Вдали виднелось море, и в нем, черные на фоне низкого закатного солнца, изогнутой цепью протянулись острова архипелага Кольяри. Значит, там, внизу, невидная отсюда, на побережье вдоль гор Монтесальвари лежит его малая родина, провинция Плайясоль. Так близко – и так далеко, даже странно.
Оливио отвернулся, оглянулся вокруг. Площадь была вытянута, по бокам стояли городская ратуша, здание королевской канцелярии провинции Кесталья, большой храм и еще несколько зданий явно общественного вида. По сторонам от балюстрады с видом на море спускались лестницы. И всё это было построено из белого известняка.
– Красиво как, – вздохнул Оливио. Робертино только гордо улыбнулся. Все-таки Сальвария по праву считалась не только одним из старейших городов королевства, но и одним из красивейших.
– Ну, поехали, нам до заката надо добраться до Кастель Сальваро.
Они свернули на одну из прилегающих улиц и поехали по отличной мощеной дороге сначала вниз, а потом вверх, потом опять вниз и снова вверх. Оливио не уставал крутить головой, рассматривая пейзажи. По левую руку вздымались высокие горы Верхней Кестальи, по правую в просветах меж горных склонов Внешней Гряды Монтесальвари иной раз мелькало море. Сама дорога шла через небольшие зеленые долины, укрытые садами, виноградниками и россыпью узких каналов с холодной водой с гор. Дышалось легко, очень уж чистый был тут воздух.
– Послушай, Оливио… ты сказал, что твой отец женился против своей воли, – осторожно спросил Робертино, убедившись, что друг пришел в хорошее расположение духа. – Но как? Он же все-таки тогда был уже графом Вальяверде, сам себе голова…
– А, это…– Оливио не расстроился и охотно ответил. – Видишь ли… насколько мне известно, папаша в молодые годы вляпался в тот самый заговор против короля, Мятеж Дельпонте. Его величество тогда был очень молод, но уже крут, и многим знатным дворянам это не нравилось. Ну ты знаешь – Орсинское восстание, рокош Вальди, ну и еще по мелочи. После того, как маркиз Орсино сложил голову на плахе за государственную измену, многие на время утихомирились, но затаили некоторую грубость и решили, что надо короля сместить и на трон посадить его брата-бастарда Сильвио.
Робертино кивнул. Он, конечно, знал эту историю. Официально в хрониках о Мятеже Дельпонте было написано немного и очень сухо: кто руководил, чего хотели, что из всего этого вышло и как покарали заговорщиков. Хотели понятно чего – отменить введенные королем «дворянские» налоги. Как же так – раньше дворяне никаких налогов не платили, а теперь изволь, за землю заплати, за торговлю тоже, и еще и военную подать! Король уперся, недовольное дворянство тоже. И началось… Граф Сальваро рассказывал своим детям обо всем куда подробнее, чем написано в хрониках. Сальваро всегда были верными вассалами королевского рода, и неудивительно, что, спасаясь от мятежа, юный король Амадео Пятый приехал именно в Кесталью, в Сальварию, которую и объявил своей временной резиденцией. Тогда заговорщики попытались на трон посадить королевского бастарда Сильвио, которого считали дурачком, легко поддающимся манипуляциям. А тот взял да и обыграл их: вступил в Корпус паладинов, сразу все обеты принес. И заявил, мол, что его долг – государственную измену пресечь и изменников покарать. И начал карать. Половину заговорщиков перебил, кое-кто из них испугался и побежал к королю на поклон, каяться и рассказывать, что, мол, они не виноваты, это все герцог Дельпонте. А герцогу Дельпонте уже деваться было некуда – слишком далеко зашел. Он таки убил Сильвио, а потом взял да и объявил себя королем. Кончилось это, конечно, предсказуемо плохо для Дельпонте: герцога в итоге казнили, его сыновей и племянников, замешанных в измене, тоже, а домен и титул передали его племяннику-бастарду, которого семья как раз собиралась было упрятать в монастырь, потому как сестрица герцога прижила сына от простого оруженосца, такой позор!.. Понятное дело, этот самый бастард был вовек королю благодарен и верен. Вот тогда-то король и заработал прозвание «Суровый».
– Хм, но отец ничего не говорил о том, чтоб граф Вальяверде как-то был в этом замешан.
– Так его потому и не казнили, что он, в общем-то, не успел в этом как следует замешаться. Когда старый Дельпонте королем себя объявил, то тут же назначил себе министров да генералов, и мой папаша, сам того не ожидая, вдруг сделался министром иностранных дел. Поскольку папаша был не дурак, он тут же понял, что ничего хорошего из этого не выйдет. Конечно, король ему очень не нравился, но так далеко заходить в этих делах он тоже не собирался. Так что он взял да и сбежал прямиком к королю, и сдал всех заговорщиков, начиная с Дельпонте и заканчивая какими-то столь же мелкими пешками, как и он, только не такими шустрыми и сообразительными, – поморщился Оливио. – Как сам понимаешь, этого всего папаша мне, само собой, не рассказывал, это я уже потом узнал, когда капитана расспросил о тех временах. Он тогда придворным паладином был, в личной охране короля состоял, много чего видел, еще больше слышал, и все хорошо помнит.
Робертино очень удивился. Представить себе Каброни, откровенничающего на подобные темы с простым младшим паладином, было практически невозможно.
– Ну надо же, с чего это Каброни тебе вообще на такие вопросы отвечал?
– Ну… он же меня в корпус принимал. Мне тогда ему пришлось всё рассказать, ну, почти все, без особых подробностей, – Оливио помрачнел. – Так что за такую откровенность он был должен мне несколько ответов на мои вопросы. И когда я захотел спросить, он ответил. Правда, потом послал сортир мыть – чтоб я не заносился, как он сказал.
– Хе, вполне в его стиле, – хмыкнул Робертино. – Понятно. Итак, граф Вальяверде поспешил выразить его величеству свою лояльность, а потом что было?
– А его величество и сказал, мол, ценю верность, но лучше б вы, дон Вальяверде, ее раньше проявили. Так что извольте пройти в темницу и ожидать решения своей судьбы. А потом король и объявил ему, что в виде особой милости прощает ему его прегрешения и велит жениться на даме, какую ему сам выберет. И выбрал девицу Альбино, одну из фрейлин. А почему именно ее – знает только сам король, а к нему с таким вопросом, как ты понимаешь, я не пойду. Может, тоже в наказание…
– Да уж, – вздохнул Робертино. Он догадывался, какие соображения могли руководить королем. Брак с девицей из семьи без какого-либо влияния и связей ничем и никак не усилил позиции графа Вальяверде, не принес ему никакого важного союза, никакой политической выгоды, и даже более того – надолго вывел его из политической игры.
– В любом случае, этот брак не сделал мою мать счастливой. Она больше никогда не увидела своих родных, и даже в Кесталье после свадьбы никогда не была. Я помню, она часто смотрела на горы с такой тоской… даже страшно становилось. Может, от тоски она и умерла, когда мне семь лет было. А может, и не от тоски, – Оливио помрачнел еще сильнее. – Один раз я спросил у папаши, отчего она умерла. Он ударил меня и запретил об этом впредь спрашивать. Мне было двенадцать лет тогда. И знаешь… мне кажется, что он испугался этого моего вопроса.
Робертино сочувственно кивнул, и дальше они ехали молча, пока не доехали до Кастель Сальваро.
Родовой замок владетелей Сальварского графства и потомственных наместников Кестальи, сложенный из местного известняка, стоял на взгорке, над узкой зеленой долиной и небольшим озером, и был довольно велик: стена с восемью башнями, огромный донжон и четыре квадратных башни вокруг него, соединенные крытыми переходами. Над этим торжеством сливочно-белого камня царили красные черепичные крыши, и на каждой башне – флаги рода Сальваро, черно-белые с двумя зелеными ветками шалфея, идущими к верхним углам.