– Человеческие? – с легкой дрожью в голосе спросил Оливио. – Разве в Фарталье где-нибудь, кроме Орсиньи и заморской Мартиники, такое в старые времена делали?
– Бывало, что и делали, – кивнул Робертино. – Но не в Кесталье. Здесь такого никогда не практиковали. Когда строили Кастель Сальваро, заклали двух быков и коня, и первые камни скрепили цементом на их крови... О, смотри, а это что? Ну, я же говорил – крыса!!!
Оливио тоже заметил цепочку следов, явно крысиных, но слишком больших. Они вели от узкой норы в углу одного из коротких тупиков-ответвлений главного коридора. Он присел, потрогал пальцами:
– Хм… похоже на колдокрысу, только как-то чуток чище след, что ли. Наверное, они тут такие и правда из-за источника вырастают.
Паладин поводил рукой над следами, потянул носом:
– Хотя… знаешь, по-моему, это все-таки винник. Ну смотри сам: следы с вытянутыми пальцами, у крыс все-таки покороче…
Робертино тоже присел, рассматривая след:
– Да ну, ты что. Крыса как она есть.
Оливио возразил, выпрямляясь:
– А почему тогда шибает фейским духом? Мне аж чихать хочется… И если это крыса, как ты говоришь, то скажи мне, что она тут жрет, в винном погребе… Не за граппой же она сюда ходит.
Он пошел по следу, Робертино – за ним.
Спор паладинов разрешился очень быстро, как только они дошли по цепочке следов до соседнего тупичка. Крыса сидела на полу посреди этого отнорка, между огромных глиняных амфор и двух скамей, и не спеша закусывала.
Увидев ее, паладины на мгновение застыли, потом оба одновременно поудобнее перехватили кочерги:
– А я говорил – это винник! – торжествующе сказал Оливио, вытянув в сторону крысиной добычи левую руку.
– И крыса – тоже, – констатировал очевидное Робертино.
Крыса замерла, уставилась на паладинов алыми глазами.
– Ну, и что делать будем? – поинтересовался Робертино. – Как бы амфоры не побить… Надо бы ее отсюда выманить.
– А может, не надо? – засомневался Оливио. – Видишь, она неплохо охраняет подвал от винников. Пусть себе живет…
Робертино задумался было, но крыса решила за паладинов.
Не сводя с них взгляда кроваво-красных глаз, она бросила полусъеденный трупик винника, обошла его, сгорбившись, и бросилась на Оливио.
Паладин тут же сбросил остатки маны на крысу силовым ударом, ее подкинуло вверх, и Робертино, размахнувшись, отбил ее кочергой в коридор. Пролетев десять футов, крыса шлепнулась о бочку у противоположной стены, вцепилась в нее когтями и сползла вниз, оставляя на дубовых досках глубокие царапины. Упав на пол, она перевернулась, встряхнулась и снова прыгнула на паладинов. Робертино выпустил в нее ману вспышкой света, и ослепшая крыса упала рядом со своей давешней жертвой, противно завизжала и закрутилась на месте. Оливио коротко взмахнул кочергой и перебил ей хребет. Крыса затихла и обмякла.
– Вот тварь неблагодарная, а я ее еще пощадить хотел, – плюнул паладин.
Робертино подцепил тушку кочергой и приподнял:
– А здоровая какая. Не меньше двадцати фунтов.
Его товарищ задумчиво сказал:
– Знаешь, Манзони как-то шутил, мол, пока ты гигантскую крысу в подвале не шлепнул, то ты как бы и не паладин еще. Как думаешь, эта крыса сойдет за гигантскую?
– Ну, учитывая, что в среднем обычная крыса весит не больше фунта, то эту смело можно считать гигантской, – Робертино бросил крысу на пол.
Оливио рассмеялся:
– О, тогда мы уже настоящие паладины. Полагаю, это можно отметить?
– Само собой, – Робертино кочергой отволок в коридор недоеденного крысой винника и саму крысу, и принялся шарить между амфор. – А вот и ковшик, и кружка. Хе-хе, Хуан, видимо, на старости лет окончательно с вина на граппу перешел.
Паладин открыл одну из амфор и сунул туда ковшик, объемом не меньше пинты, зачерпнул, поднес к носу, нюхнул и зажмурился:
– Уф! Ну, подставляй кружку.
Оливио с готовностью протянул деревянную кружку, и Робертино выплеснул туда весь ковшик, полез в амфору снова, зачерпнул себе и закрыл амфору. Уселся на одну из скамей, опершись спиной на огромный кувшин, поставил ковшик рядом. Оливио пристроился на второй скамье, держа кружку двумя руками и принюхиваясь.
– Слушай… а нам плохо не станет?
– С чего вдруг? – Робертино достал из кармана колбасу и разрезал кольцо пополам, протянул половинку Оливио. – Мы оба – здоровые крепкие парни, а наша граппа всегда славилась отличной очисткой. Главное, заедать не забывай. Ну, за нашу первую крысу в подвале!
Он поднял ковшик, и Оливио с готовностью стукнул по нему кружкой. Отхлебнул, выдохнул, рванул зубами колбасу, зажевал и сказал:
– Ну, у меня не совсем первая, я как-то из кофейни «Матушка Бона» колдокрыс выгонял… но там без кочерги обошлось. Да и колдокрысы были мелкие.
– Ничего, тоже опыт. Тебе теперь там небось бесплатно кофе подают? – Робертино тоже зажевал колбасой.
– Угу. Еще и с печеньем… – Оливио снова отпил граппы и заел колбасой. – А знаешь, я вообще-то с детства жутко боялся крыс. Потом как-то перестал. После гардемаринской школы я очень долго вообще ничего не боялся, кроме этой самой школы. Бывало, проснусь среди ночи в кадетской спальне – и холодный пот прошибает, когда спросонья покажется, что я по-прежнему там, и что в спальню вот-вот ворвутся эти уроды, растянут меня на полу и оттрахают до крови... Я первые полгода мундир на спинку в изножье кровати вешал, чтоб когда просыпаюсь, сразу его увидеть, убедиться, что я в корпусе, а не в Ийхос Дель Маре. Хорошо хоть, когда я пришел, мне капитан сказал, что в корпусе ничего подобного не было и не будет никогда, я ему как-то сразу поверил.
Робертино кивнул, тоже приложившись к граппе:
– Да уж, в корпусе за этим строго следят. Чуть что – и тот, кто вздумает выкинуть нечто подобное, получит такое взыскание, что мало не покажется… В лучшем случае обойдется публичной поркой. Да вот было – до нас еще, года за три до того, как ты в корпус пришел. Мне Габриэль это рассказал, он тогда еще кадетом был. Попал в корпус один такой. Сынок герцога Понтевеккьо. Ну ты знаешь, какие они гордовитые, причем на пустом месте. Еще дедушка герцога простым кондотьером был, бастард какого-то алевендского барона и маркитантки, – фыркнул Робертино. – А гонору – как будто он от самого Амадео Справедливого род ведет… Ну и вот, сынок герцога начал сразу нос задирать и другими кадетами помыкать, а к одному даже приставать пытался. Тот поначалу думал – наверное, так и надо, совсем новенький был. Потом другие парни прознали про это и собрались ввалить этому Понтевеккьо, но не успели – каким-то образом это дошло до Манзони, он сначала Понтевеккьо сам врезал – ну ты же представляешь, какая тяжелая рука у него? А потом капитану доложил.
– И что было?
– С Понтевеккьо при всех сорвали мундир, а потом на плацу его выпорол городской палач, – Робертино понюхал граппу, но пить пока не стал. – Габриэль говорил – тому двадцать ударов плетью дали, причем палач еще и с оттяжкой бил, с пятого удара до крови рассек, но продолжал пороть по кровавому, хотя по традиции после первой крови бьют уже чисто символически. Кровища, как Габриэль сказал, с бледной задницы Понтевеккьо так и хлестала. Вместе с клочьями шкуры. Ну а после этого на него надели власяницу и вериги, и отправили в монастырь пожизненно. Папаша его поднял страшный скандал, королю жаловался, капитану грозил, Манзони вообще обещал в порошок стереть – очень уж его обидело, что паладин простого происхождения благородному герцогскому сыну морду набил всего лишь за то, что благородный герцогский сын какого-то бастарда за задницу полапал.
– Хм… и что? – Оливио сделал маленький глоток.
– И ничего. Король сказал герцогу, что раз его сынок вступил в паладинский корпус, то, значит, на него теперь распространяется паладинский устав, и за нарушение устава положено наказывать так, как это предусмотрено уставом. Поэтому пусть сынок Понтевеккьо пеняет сам на себя. Ну и не преминул напомнить, что в корпусе все равны, неважно, какого они происхождения, во-первых, и во-вторых, уж не Понтевеккьо о благородстве происхождения упоминать. Герцог совсем взбесился, но поделать ничего не мог. После этого какие-то наемные головорезы попытались убить Манзони, когда он в город в увольнительную пошел. Кончилось, сам понимаешь, для них плохо. Манзони их перебил голыми руками, кроме одного, которого в городское управление ночной стражи за ногу приволок, там и выяснилось, что их Понтевеккьо нанимал. Королю это совсем не понравилось, как ты догадываешься. Он взял да и услал герцога в Гвиану наместником. Пожизненно.
Оливио хихикнул:
– Ого. Да, это он ловко. С одной стороны – вроде как честь, наместник аж целого заморского департамента. А с другой – Гвиана такое гиблое место. Желтая лихорадка, малярийные москиты, болота, зеленая парша, злобные дикари донимают, отвратная вода и гадостная еда… Небось герцог там недолго протянет. Определенно у нашего короля отличное чувство юмора и справедливости, и за это стоит выпить, – и Оливио поднял кружку.
Робертино стукнул по ней ковшиком и отпил, заел колбасой. Посмотрел на друга, слегка прищурился:
– Значит, гардемаринскую школу ты бояться перестал. И что, теперь вообще ничего не боишься?
Оливио отпил граппы, откусил колбасы:
– Почему же. Боюсь… Боюсь, что когда-нибудь мне попадется Стансо Канелли, и я не сдержусь и убью его на месте. Или на дуэль вызову и убью уже на дуэли. Что так, что этак плохо. Не годится паладину кого-то на дуэли убивать, да и не по уставу это. В общем, для нас обоих будет лучше, если мы больше никогда не встретимся, о чем я и молю Деву. А чего боишься ты, Робертино?
Молодой паладин задумался, потом тихо сказал:
– Влюбиться.
Оливио аж граппой поперхнулся:
– Что? Всего-то?
– А что смешного? Это очень серьезно, – грустно ответил Робертино. – Видишь ли… про нас, кестальцев, говорят, что мы как раскаленные угли под пеплом. Внешне все спокойно-благопристойно, а стоит разворошить, и вырвется пламя. Это всего касается, любви тоже. А мое душевное спокойствие мне очень дорого, и не хотелось бы его утратить.