– Хм… как любопытно. В оригинальной метрике тоже пробел вместо имени отца? – она в упор посмотрела на паладина, но Оливио не отвел глаз и оставался безмятежным (хотя одни боги знают, чего ему это стоило). – Твоя мать, что ли, сама не знала, от кого тебя прижила?
– Нет, преосвященная, – спокойно сказал Оливио. – Я родился в законном браке от человека, который на тот момент был мужем моей матери. Но его имя в копию не попало, потому что оно не имеет значения. Отец от меня отрекся, и я отказался от его фамилии.
– Как интересно, – аббатиса сложила копию и вернула ее паладину. – Шесть лет прошло, как бедняжка Луиса осталась сиротой без крова над головой и живет здесь. И вот спустя шесть лет являешься ты, размахивая графским письмом и этой бумажкой, и заявляешь, будто ты ее кузен и единственный родич.
Робертино заметил, как сузились зеленые глаза друга и побледнели его скулы. И поспешил вмешаться:
–Уважаемая тетушка, я готов присягнуть перед алтарем Девы, что Оливио – тот, кем он назвался. Что он действительно сын Лауры Альбино. Моему слову – слову Сальваро – вы, урожденная Аглая Роберта Аррас и Сальваро, надеюсь, поверите?
Тетка обернулась к нему:
– Весь в отца, такой же прямолинейный. Впрочем, потому-то я тебе и поверю – знаю, что ни ты, ни твой отец врать бы не стали, тем более под присягой. Хорошо. Вот что, мальчики… До трапезы еще полчаса, пройдемте-ка в мою келью, там и поговорим. Ибо нам есть, о чем поговорить. А ты, паладин Оливио, повидаться с кузиной сможешь только после заутрени, потому как сейчас она отбывает покаяние, и я не вправе его отменить.
– Покаяние? – испуганно переспросил Оливио, и аббатиса усмехнулась:
– Небось вас, голубчики, ваши наставники на покаяние не раз отправляли, а? Луиса всего лишь кается и исповедуется по монастырскому уставу, но, повторяю, отменить не могу. Завтра после заутрени только. Ну, чего стоите, идите за мной.
Келья аббатисы представляла собой довольно уютное помещение с отгороженной ширмами спаленкой, ковриками на полу, столом, заваленным бумагами, и диванчиком для посетителей. На столе среди прочего была и вещь совершенно неожиданная: на деревянной подставке стоял рог единорога, длинный, больше фута. Паладины с удивлением уставились на него: они-то тотчас почуяли, что рог настоящий. Такая редкость – рог единорога целиком!
Аббатиса уселась на свое кресло за столом, жестом указав паладинам на диванчик. Подождав, пока они сядут, она сказала:
– Не скрою, я вашим появлением расстроена, паладин Оливио. Равно как и тем, что вы – паладин, а стало быть, наследовать Каса ди Альбино не можете. Значит, Луисе придется покинуть наш монастырь, не принеся обетов, которые она уже почти согласилась принести… Девушка совершенно не готова к жизни в миру, среди множества соблазнов, и я очень сомневаюсь, что вы сможете ее от этих соблазнов оградить.
«Сейчас заведет о том, что надо бы Луису в монастыре оставить, мол, лучшее место», – подумал Робертино, и чтобы упредить эти тягомотные речи, сказал:
– Об этом не стоит беспокоиться. Моя матушка с радостью позаботится о сеньорите Луисе и подготовит ее к жизни в светском обществе. Полагаю, добродетель доньи Сальваро у вас сомнений не вызывает?
Аглая поморщилась:
– Ишь ты какой резкий, ну точно как твой папаша, недаром его имя получил. Нет, добродетель твоей матушки у меня сомнений не вызывает, хоть она и кольярка.
– В любом случае, преосвященная, решать будет сама Луиса, – Робертино незаметно пихнул локтем в бок Оливио, чтоб помолчал, потому как тот уже было раскрыл рот, чтобы возразить. – После того, как встретится с Оливио и прочтет письмо моего батюшки, ей лично адресованное.
И Робертино вынул из внутреннего кармана еще одно письмо, показал его настоятельнице издали и снова спрятал. Лицо настоятельницы сделалось невыносимо постным – так усиленно она постаралась сделать вид, будто ей совсем неинтересно, что там граф Сальваро в этом письме написал. Она покрутила в руках перо, поставила на подставку:
– Ясно. Стало быть, все откладывается до завтрашнего утра… Если Луиса решит покинуть монастырь – ее право. И хватит говорить сейчас об этом. Тем более что для вас, сеньоры паладины, есть работа.
– Работа? – переглянулись паладины, и Робертино сказал:
– Неужто крыса в подвале?
– Нет. Вы что думаете, ради такой мелочи я бы стала составлять запрос в Сальварскую канцелярию паладинского корпуса? – она взяла со стола исписанный листок и помахала им. – Нет, все серьезнее. И ваше появление как нельзя кстати. Между прочим, если справитесь, я отпишу подробный отчет с благодарностями в столичную канцелярию корпуса. С большими благодарностями, сеньоры паладины. Прямо скажу – с очень существенными, м-м-м, благодарностями.
– Гм… преосвященная, мы – младшие паладины, – счел нужным уточнить Робертино.
– Но ведь паладины же, – усмехнулась настоятельница. – Давайте ближе к делу, скоро трапеза, а потом обедня, мне будет уже недосуг вам всё разъяснять. Итак, проблемы у нас две. Первая – в подземельях монастыря завелась некая сущность. Нашим экзорцизмам не поддается, а мэтресса Хуана из Альбаррасина даже не смогла почуять эту сущность, пока не получила от нее пинка под зад. Ваша задача – эту сущность изловить и изгнать, ну или уничтожить, или что вы там обычно с такими тварями делаете.
– Хм, а сущность-то хоть существует? – с легким сарказмом спросил Робертино. – Или одни только россказни монахинь, хлебнувших лишку тайком от вас?
– Я сама слышала грохот и вой, которые эта тварь издает в подвалах, – сердито посмотрела на него Аглая. – И даже видела мельком. Да вы и сами, как ночь придет, всё прекрасно увидите и услышите. Я же говорю – работа в самый раз для вас, потому как экзорцизмы на это диво не действуют, а магичка ничего учуять толком не смогла. Явно какой-то фейри пролез.
– Понятно, – Робертино положил руки на колени и подался вперед. – А вторая проблема в чем заключается?
– А вторая проблема очень деликатная, – прищурилась Аглая. – И я бы хотела, чтобы о ней вы держали языки за зубами, по крайней мере не трепались об этом кому попало. В общем, у меня есть серьезные подозрения, что кто-то из сестер тайно практикует какую-то ересь. Я это чую, но определить, кто именно – не могу. Так что вам придется мне помочь их выловить.
– Это задача для опытных храмовников, – серьезно сказал Оливио. – А мы – младшие паладины. Нас даже еще толком не учили подобным вещам.
– А вы попробуйте. Мне очень, очень не хочется вызывать храмовников и инквизицию в мой монастырь. Да и вам оно ни к чему, ведь тогда отсюда никого не выпустят, пока не расследуют это дело. И Луиса в самом лучшем случае тут и останется сидеть, пока будет идти следствие, а в худшем – ее могут таскать на допросы… как и всех нас, – преосвященная Аглая передернула плечами. – Словом, лучше бы вам найти еретичек, тогда по крайней мере мы сдадим инквизиции только их, и монастырь под полную ревизию не попадет, храмовники и инквизиция с остальных только клятву под присягой возьмут. Сами понимаете: одно дело, если мы сами изловим отступниц, а другое – если вызовем инквизицию с храмовниками для этого. Ведь это будет означать, что мы не только допустили ересь в нашем монастыре, но и не сумели ее выявить!
Опасения настоятельницы были не пустыми. Если ей не удастся выявить, кто из монахинь или послушниц занимается еретическими практиками, ей придется вызывать храмовников с инквизицией, чтобы они этим занялись. И тогда монастырь и правда будет закрыт на все время следствия, а его репутация сильно пострадает, и паломники начнут обходить его стороной. А это большие убытки, да и население здешнее, хоть и по виду набожное, но до сих пор, спустя столько веков от Откровения Пяти, тайком чтит духов гор и оставляет им приношения. Еще не хватало, чтоб здесь вера пошатнулась.
– Хорошо, дорогая тетушка, мы попробуем вам помочь, – сказал Робертино. – Сначала займемся фейри в подземельях. Это, по крайней мере, проще. Но совсем с самого начала мы бы пообедали… и желательно так, чтобы нас особо никто не видел. Не сомневаюсь, что привратница и другие, кто нас видел, разнесут эту весть по всему монастырю, но все-таки хотелось бы, чтобы нас увидело как можно меньше народу, а то ваши еретички испугаются и затаятся, и тогда мы их точно не выследим.
– Они не мои, они свои собственные, – пробурчала Аглая и позвонила в колокольчик.
В келью вошла молодая монахиня и склонилась в простом поклоне:
– Слушаю, преосвященная.
– Привратницу немедля с ворот снять, в одиночную келью запереть, скажи ей, что я ей послушание назначаю, за болтливость излишнюю, потому ей предписывается два дня строгого молчания. А сестру-попечительницу и сестру-келаря ко мне. Сюда принести обед для моих гостей. И обустроить келью для покаяний… самолично туда матрасы принесешь, одеяла и прочее, что требуется, и еды какой-нибудь посытнее. Потом проведешь сеньоров паладинов туда так, чтоб никто не видел.
Монахиня оценивающим взглядом прошлась по двум паладинам:
– Не слишком ли молоды, матушка? Справятся ли?
– Если на то будет милость Девы. К тому же они по крайней мере уже здесь, и если Дева смилостивится – и запрос в канцелярию писать не надо будет, а только извещение… Понимаешь?
– Понимаю, преосвященная. Будет сделано все, что требуется, – поклонилась монахиня и вышла.
Вернулась она через пять минут с подносом, на котором исходили паром две миски с паэльей, громоздились лепешки, пупырчатые огурцы и два пучка салата, лежали два мокрых горячих полотенца для рук. И стоял кувшин, по запаху от которого Робертино сразу определил медовый горский напиток – из сваренных в соке с водой и медом яблок и шиповника. Монахиня придвинула к диванчику две табуретки и поставила на них поднос:
– Угощайтесь, сеньоры паладины, чем боги порадовали.
И опять ушла. Робертино, который уже с утра успел проголодаться как следует, тут же вытер руки, взял деревянную ложку и погрузил ее в дымящуюся паэлью: