– А мне еще их жалко было...
Тетушка наставила на него костлявый палец:
– Молодой ты еще и наивный. Повидал бы ты с мое, Роберто... – она махнула рукой.
– Но… зачем им всё это? – спросил, недоумевая, Оливио. – Они же ведь не могли не понимать, что рано или поздно их вычислят?
Аглая вздохнула:
– Зачем, зачем... Адалия – блондинка которая – из Орсиньи, попала сюда в послушницы в отрочестве еще. Не просто так. Я ее, прямо сказать, давно уж подозревала. В монастырских бумагах ничего такого не нашла, кроме того, что она была прислана послушницей из Арагосского монастыря десять лет назад. Ну, таких сестер у меня тут много, кроме нее, еще пятеро орсиньянок есть. Но Адалия – имя для Орсиньи редкое, и я вспомнила кое-что… Что такое Орсинья, знаете?
Паладины кивнули. Провинция Орсинья была печально известна тем, что там до сих пор были живы всякие нехорошие ереси, а местные очень уж любили прибегать к запретным магическим практикам.
– Вот-вот. Уже давно Церковь, если накрывают каких-нибудь еретиков, то членов их семей рассылают по разным монастырям для покаяния. Так вот Адалия из таких, только вместо покаяния решила родительским делом заняться. Словом, ее я заподозрила чуть ли не в первую очередь, а уж когда всех сестер по три раза проверила, так вообще в своих подозрениях утвердилась. Но сами понимаете – одни подозрения ничего не значат, нужны доказательства, поймать на горячем надо. Или инквизиторский допрос по всей форме, но одна я его устроить тут не смогла бы, для этого самое меньшее три инквизитора нужны и посвященный Судии. Адалия это тоже знает. Маскировалась она хорошо, и мне никак не удавалось ее подловить. Да и колдовать она тут же прекратила, как поняла, что я ее подозреваю. Потому-то я и решилась запрос составлять… А тут вы приехали, да в день, когда болтунья Лючия на воротах! Такая удача! Я поняла, что теперь-то Адалия точно не удержится, попытается или себя прикрыть, или вас заморочить, обязательно какой-нибудь кровавый ритуал затеет.
Паладины переглянулись, а потом уставились на настоятельницу с плохо скрываемым осуждением во взглядах. Робертино даже спросил:
– Тетушка, но неужели нельзя было нам сказать сразу обо всех ваших подозрениях?
Аббатиса усмехнулась, снова посмотрев на них обоих характерным инквизиторским взглядом:
– Ишь чего захотели. Были бы вы настоящими, хорошо обученными храмовниками – сказала бы. А вы – молодежь зеленая, вам учиться надо и опыта набираться. Что, скажете – не так, что ли? Ну да ладно, дело уже прошлое, и справились вы отлично, вашим наставникам понравится. Еще раз примите мои благодарности, сеньоры. И передавайте привет Джудо, хе.
Через сорок минут Робертино, Оливио и Луиса уже тряслись верхом по горной дороге, спускаясь в Альбаррасин, где им предстояло отправить магосообщение в Кастель Сальваро и дождаться мэтра Хоакина. Луиса была счастлива и в то же время встревожена, размышляя о том, что ее ждет впереди. Оливио пытался ее развеселить, рассказывая забавные истории из паладинской жизни, а Робертино все думал над тетушкиными словами. И когда после очередного поворота горного серпантина внизу показались крыши Альбаррасина, не выдержал:
– Оливио!
– А? – обернулся паладин.
– Слушай, а тебе Манзони никогда не рассказывал ничего про такого барона-малефикара Креспо? Из Боско Тенебро?
Оливио задумался, потом покачал головой:
– Да не припомню. А что?
– Ну, ты ж сам слышал. Тетушка намекнула, что знает Манзони в связи с этой историей, а когда я сказал, что Манзони нам ничего такого не говорил, сказала, мол, что и неудивительно. И я теперь думаю – как бы так осторожненько разузнать, в чем там было дело…
Задумавшись, Оливио ответил:
– А интересно. Ну, приедем – попробуем. А пока что у нас впереди еще две недели отпуска. У тебя на них какие-то планы есть?
– Уж мы найдем, чем заняться, – усмехнулся Робертино. – Одно я знаю точно: в эти две недели больше никто не припряжет меня ни фейри ловить, ни с магами крови воевать!
Оливио на это только рассмеялся. А Робертино проехал вперед, напевая под нос старую смешную кестальскую песенку про пастушка, которому приспичило сделаться магом, а когда не вышло – то паладином, после чего он победил всех злодеев в округе, начиная с огородного пугала и заканчивая местным забиякой. И когда он пропел последний куплет, позади звонко запела Луиса веселую песенку про девушку, которая сбежала из монастыря, чтобы больше никогда туда не возвращаться.
Впереди и правда были две замечательных осенних недели, в которые можно было успеть так много всего.
Родственные узы
Когда подошло время отпуска, младший паладин Жоан Дельгадо ни о чем больше думать не мог, кроме как о том, сколько там дней (а потом и часов) осталось до желанного отпуска, и настолько был охвачен мыслями об этом, что то и дело делился планами с товарищами – так его распирало. Впрочем, почти все остальные от него не слишком отличались. Например, Тонио Квезал вообще надоел всем своими постоянными рассказами о том, что он первым делом сделает, когда наконец-то доберется до своего родного Куантепека в Мартинике. Так расписывал, как побежит в тратторию «Эскалера» и закажет себе запеченную в кукурузных листьях морскую свинку с соусом моле и остро наперченный эскамолес, а к ним – целых две пинты пульке, что остальные младшие паладины даже захотели было попробовать, тем более что в столице было заведение, где изредка такое подавали – и то по предварительному заказу. Тонио, правда, об этом заведении и еде в нем говорил только в непечатных выражениях, но интереса ради… Однако когда паладины выяснили, что такое эскамолес, то чуть было не побили Тонио. В качестве мести Бласко Гарсиа предложил сводить Тонио в кольярскую тратторию «Рыжая коза» и угостить его там знаменитым кольярским сыром касу марцу (который больше нигде в столице не продавали). Другие младшие паладины сначала не поняли, в чем дело, кроме Робертино и кольярца Алессио Эворы, а те только захихикали злорадно. Но когда все узнали, что представляет собой этот сыр, то даже Жоан, которого Тонио достал больше других, сказал, что это как-то чересчур. Так что идея эта и заглохла.
В общем, очень ждал Жоан отпуска. Понятное дело, что и в отпуске паладин должен обеты соблюдать, так что прелести сальмийских девушек, увы, оставались для него запретными. Конечно, раз-другой можно было бы и согрешить, но перспектива после этого весь отпуск заниматься духовными практиками и покаянием Жоана не прельщала совершенно. Настолько, что даже девичьи прелести при мысли об этих практиках и покаяниях резко теряли свою привлекательность. А чтоб соблазн его все-таки не одолел, Жоан решил перед самым отъездом наведаться к посвященной Марионелле, да и попросить ее избавить его от томления плоти. Марионелла Фиоренти, посвященная Матери, была приписана к паладинскому корпусу именно для этого – помогать паладинам справляться с томлениями плоти, не нарушая обетов. Заодно она служила кастеляншей и заведовала всем, что касалось белья и стирки в паладинском крыле королевского дворца. В общем-то, все паладины знали о том, для чего Марионелла приписана к корпусу, но не все пользовались ее услугами в полной мере. Многие просто приходили выговориться, излить душу. Марионелла умела утешить всех, и духовное утешение у нее получалось ничуть не хуже плотского. Жоан же в духовном утешении не нуждался, а вот в плотском – очень даже. Так что из всех младших паладинов за плотским утешением к Марионелле чаще всего бегали он и Тонио, насчет чего остальные иной раз отпускали скабрезные шуточки. Марионеллино утешение помогало, но все-таки на Жоана иногда накатывало почти неодолимое желание потрахаться по-настоящему, и тогда он бежал в часовню, где старательно молился и каялся. Один плюс в этом был, конечно: после такой лютой борьбы с искушением у него все паладинские мистические умения работали просто отлично, не хуже, чем у Робертино и Оливио, которые вообще были настоящими девственниками и ни разу не наведывались к Марионелле ни за чем, кроме как попить чаю и выговориться.
Впрочем, и сам Жоан тоже иной раз ей жаловался на всякое. После снятия томления плоти, конечно.
В последний день перед отпуском, когда младшие паладины после обеда уже были свободны от всех занятий и могли собираться, Жоан, едва только закончился обед, тут же помчался к Марионелле – не хотелось, чтоб его кто-нибудь опередил.
Когда Жоан поднялся на третий этаж, то увидел, как из Марионеллиных комнаток при бельевой кладовой выходит очень довольный старший паладин Валерио Филипепи. Жоан едва успел нырнуть в кладовку со швабрами и ведрами и прикрыть за собой дверь, чтоб Валерио его не заметил. Конечно, ничего такого не было в том, что Жоан пришел к Марионелле, но у младшего паладина сработала привычка: если ты видишь, что идет наставник, а ты не занят никаким полезным делом – прячься. А то тебе обязательно это самое дело тут же изыщут. Наставники почему-то очень не любят праздношатающихся младших паладинов.
Дождавшись, пока шаги Филипепи затихнут на лестнице, Жоан перевел дух и выглянул из кладовки. В коридоре никого не было, и он, приободрившись, быстро дошел до Марионеллиного помещения. Постучал из вежливости, в ответ прозвенел колокольчик – так Марионелла, которой нельзя было говорить по обету, сообщала, что можно войти. Жоан еще раз оглянулся, открыл дверь и быстро зашел, закрыл за собой дверь на щеколду.
Марионелла стояла в передней комнатке у комода со стопками казенных полотенец и инвентарной книгой. Судя по тому, что на полу у комода лежала кучка весьма потрепанных полотенец, Марионелла занималась списанием пришедшего в негодность белья, когда к ней наведался Филипепи. Сама кастелянша выглядела, как обычно, аккуратно и опрятно, и не скажешь, что несколько минут назад она была занята совсем не пересчетом белья. Паладин почувствовал дикую неловкость, когда сообразил, что она же, наверное, устала, и ей вряд ли будет так легко принять двух посетителей подряд, да еще и повседневную работу ведь надо делать.