Жоан отвесил ей легкий поклон:
– Добрый день, сеньора. Прошу прощения, если я пришел не вовремя.
Она достала из кармашка вощеную табличку и стило, написала:
«Добрый день, Жоан. Рада тебя видеть».
И вот поди пойми, то ли она из вежливости, то ли не может отказать по долгу службы, то ли и правда рада видеть… Жоан вздохнул и сказал:
– Если вы устали или заняты, я пойду. Не нужно ради меня беспокоиться.
Она покачала головой, глядя на него своими огромными фейскими глазами, приложила два пальца к губам и улыбнулась. Потом указала на дверь в соседнюю комнату, ту самую, где она обычно и принимала посетителей или отдыхала сама. Жоан еще раз вздохнул:
– Может, выпьем чаю?
Марионелла кивнула, и Жоан, испытывая облегчение, прошел мимо нее во вторую комнатку, сел за стол, на котором еще не было убрано после предыдущего чаепития. Марионелла улыбнулась ему, собрала грязную посуду, поставила на стол чистые чашки и блюдца, добавила в корзинку еще печенья, сняла с таганка чайник и водрузила на деревянную подставку. Налила ему чая, и Жоан, взяв осторожно тонкий фарфор, отпил, заел песочным печеньем. Марионелла придвинула к нему вазочку с земляничным вареньем, он зачерпнул ложкой и щедро положил на печенье. Варенье у Марионеллы всегда было изумительно вкусным. Жоан подозревал, что некоторые из паладинов частенько только ради этого варенья к ней приходили. Оливио так точно – он вообще сладкое очень любил и не упускал случая полакомиться чем-нибудь таким.
Марионелла написала на табличке:
«Тебя опять одолевают соблазны?»
Жоан кивнул:
– Ну в общем да. Я в отпуск собираюсь, домой... а там же полно девушек, и все как на подбор – такие, м-м-м, соблазнительные… И совершенно лишенные стеснительности, даже больше, чем фартальезские и даже больше, чем фрейлины. Если сальмиянке чего надо, она не заморачивается на всякие там приличия, а просто берет и... ну, очень прямо намекает. Это в лучшем случае. И я боюсь не устоять.
Марионелла подлила ему еще чаю, и написала на табличке:
«Ты сильнее, чем думаешь».
Жоан только вздохнул:
– Наверное, только я сам в себе не уверен. Мы, сальмийцы, вообще целомудрие тяжело переносим. Дедушка Мануэло мне рассказывал, как ему тяжко было в юные годы, и как он пару раз соблазну поддавался, а потом подолгу каялся... У меня же двоюродный дед – старший паладин. Старый уже... Сейчас секретарем в Коруньяской паладинской канцелярии служит, а раньше странствующим паладином был… Мы, Дельгадо, традицию такую имеем: в каждом поколении кто-то должен себя Деве посвятить. Вот моя тетка, отцова сестра, в инквизиторки пошла, например. Ну а мне пришлось в паладины. Уж как я не хотел!!! Но ничего не поделаешь, традиция есть традиция, и она не на пустом месте появилась... нарушать нельзя. Я думаю – может, мне и в отпуск не ехать? Останусь тут, буду тренироваться, молиться и всякое такое... и риска, что соблазну поддамся, меньше.
Марионелла улыбнулась, стерла предыдущую надпись и написала:
«От соблазнов не нужно бежать, их нужно учиться преодолевать. В этом сила».
Сунув в рот печенье с вареньем, Жоан прожевал его, запил чаем, вздохнул снова и сказал:
– Да я в общем-то и сам это понимаю. Но боюсь, что если дома… ну... как встречу Мартину, так и того... Мартина – она же ух! Такая, что ей не откажешь – а если откажешь, так все равно сама возьмет, что ей надо. Я ж с ней… перед тем, как в корпус вступить, вовсю трахался. Хороша она в этом деле, ничего не скажешь. Настоящая сальмиянка!
Он одним махом допил чай. Марионелла налила ему еще, сама отпила из своей чашки, глядя на него загадочным фейским взглядом. Погладила по руке.
От этого прикосновения Жоана аж дрожь пробила. Марионелла покачала головой, снова взялась за табличку:
«Я здесь для того и служу, чтобы помогать вам бороться с соблазнами».
Паладин знал, что Марионеллино плотское утешение – это не простые интимные ласки. Она использует и свои фейские способности, унаследованные от отца-тилвит-тега, благого фейри, и особенную силу, дарованную Матерью своей посвященной.
Она снова написала:
«Разденься полностью и ложись на кушетку на живот».
Жоан удивился: такого она еще никогда ему не предлагала. Он знал, что ей нельзя трахаться по-настоящему, по крайней мере с паладинами. Робертино говорил – что вообще ни с какими мужчинами. Но раз она велела ему раздеться – значит, знает, что делает. И Жоан быстро разделся, чувствуя дикую неловкость из-за ее пристального зеленого тилвит-тегского взгляда. Лег на кушетку на живот, подложив руки под голову. Услышал шорох одежды и повернул голову, удивился еще больше: Марионелла снимала платье. Правда, совсем она не разделась, осталась в сорочке и панталончиках. Корсет, как выяснилось, она не носила. Да ей и незачем было.
Она подошла к кушетке, держа в руках баночку с мазью, пахнущей какими-то луговыми цветами. Набрала ее на ладони и принялась разминать Жоанову спину с удивительной для такой мелкой женщины силой. Удивительной, если только не вспомнить о том, что она все-таки наполовину фейри.
Марионелла размяла спину, перешла к ягодицам и ногам. Тело наполнялось сладкой истомой, а вот жар томления плоти наоборот, потихоньку исчезал.
Закончив массировать ноги, Марионелла легонько толкнула его в бок, и Жоан лег на спину. Она накрыла ему глаза плотным шелковым платком и принялась массировать плечи, руки и грудь, потом занялась ногами, пока что избегая нижней части живота и бедер. Приятный запах мази успокаивал паладина, снимал напряжение и вызывал легкую расслабленность. Марионелла же, размяв его ноги, раздвинула их и села на кушетку на колени, между ними. Быстро сняла сорочку (Жоан понял это по шороху ткани, платок-то по-прежнему закрывал ему глаза), и начала мягкими прикосновениями разминать живот, бедра и массировать промежность, а потом перешла к мужскому органу. Обхватила ладонями, и стала водить ими вверх-вниз, перебирала пальцами по всей длине, и Жоан от удовольствия чуть ли не замурлыкал. А потом Марионелла наклонилась к нему, взяла за руки и положила его ладони себе на груди. Они были упругие и нежные, с торчащими сосками, и довольно крупные, как раз заполнить Жоановы немаленькие ладони. Паладин аж застонал, ощутив под руками женскую грудь – такое полузабытое уже чувство! Он легонько сжал пальцы, поиграл ими, стараясь не надавливать, чтобы не причинить ей боли. Его член совсем отвердел и поднялся. Марионелла взяла еще немного мази на ладони, и обхватила ими паладинское мужское достоинство, двигая пальцами вверх-вниз, легонько покручивая, нажимая… Продолжалось это не очень долго, Жоан, измученный целомудрием, кончил довольно быстро. И почувствовал огромное облегчение. Не просто ушло томление плоти, а вообще сделалось как-то легко на душе, спокойно и безмятежно. А уж когда Марионелла принялась обтирать его прохладным влажным полотенцем, так и вовсе возникло ощущение, что он сейчас станет легче воздуха.
Закончив его обтирать, Марионелла набросила сорочку и сняла с его лица платок. Улыбнулась ему и принялась надевать платье. Жоан сел, потянулся:
– Спасибо огромное, посвященная. Очень полегчало!
Он начал одеваться. Марионелла, снова повязав на себя кружевной передник, разлила по чашкам чай, жестом предложила ему продолжить чаепитие. Когда паладин, застегнув последнюю пуговицу и поправив воротник, сел за стол и взял чашку, она написала на табличке:
«Если вдруг в отпуске соблазн тебя будет одолевать слишком сильно, иди в ближайшую Обитель Матери или к ближайшей посвященной», – стерла и написала еще:
«Но думаю, что не понадобится. Ты стал за этим ко мне реже приходить, чем раньше. Ты учишься справляться с соблазнами сам».
Она была права: Жоан действительно за этот год у нее был только четвертый раз. А в прошлом году каждый месяц бегал.
Так что, допив чай, Жоан еще раз поблагодарил Марионеллу, оставил на комоде традиционные три серебряных реала и вышел. А у самой лестницы столкнулся с Тонио. Тот пристально на него посмотрел и спросил:
– Ты от Марионеллы или из кладовки?
Кладовка с уборочным инвентарем на этом же этаже частенько использовалась паладинами как укромное местечко, где можно без помех самоудовлетвориться и пыхнуть дымную палочку. Жоан туда тоже иногда ходил, как и все. За каждым разом к Марионелле не набегаешься, да и не стоит.
– От Марионеллы, – сказал Жоан. – А до меня там был Филипепи.
Тонио погрустнел:
– Устала она, наверное. Эх… Ладно, пойду в кладовку. А к посвященной уже дома схожу. Там тоже такая посвященная есть... интендантом при куантепекской канцелярии служит.
Он вздохнул и скрылся за дверью кладовки. Жоан малодушно порадовался, что успел попасть к Марионелле раньше его, и, довольный, спустился на первый этаж, в казармы… где его и перехватил посыльный с запиской от брата Джорхе. В записке было только: «Срочно. Приходи в «Драконий Клык» к трем часам».
Паладин глянул на часы – как раз было без пятнадцати три. Если быстро бежать напрямик по склону холма, а не по Королевской лестнице да потом по Большому Проезду, то за пятнадцать минут можно успеть. Не то чтоб братец ушел бы, его не дождавшись… но Джорхе был страшно пунктуальным и, если Жоан опоздает, то полчаса братские нотации придется выслушивать, едкие и обидные.
Он таки успел вовремя – ввалился в тратторию, чуть запыхавшийся и слегка взопревший, ровно в три часа. Стянул берет и сунул его за пояс, огляделся и увидел за одним из дальних столов братца. Тот сидел за столиком в одиночестве, и выглядел очень обеспокоенным и мрачным, нервно теребил свою косу, пощипывал бородку и постукивал пальцами по столешнице. Да еще и мантия его была застегнута криво, что для Джорхе вообще совершенно нехарактерно. Жоан встревожился, быстро подошел, плюхнулся за стол, сказал по-сальмийски:
– Привет, Джорхе. Что уже стряслось-то?
Брат вздохнул:
– Привет. А стряслось то, что Микаэло в Планине крепко вляпался.
Жоан аж подпрыгнул: