Доев десерт, Оливио заодно и листок долистал до предпоследней страницы. Перевернул ее и замер, увидев заголовок: «Скандал в благородном семействе: дон Вальяверде обвинил супругу в измене».
Отпил кофе и задумался. Вообще-то ему уже давно было все равно, что там и как в семействе Вальяверде. Обида на отца и его предательство приугасла, но простить его Оливио не мог до сих пор. Когда он сбежал из дома и вступил в корпус, думал, что папаша оставит его в покое, но не тут-то было. Спустя два месяца после побега из гардемаринской школы, а затем и из Кастель Вальяверде отец его таки нашел, хотя Оливио, вступая в корпус, записался там под фамилией матери. Конечно, старшие паладины знали, из какой семьи происходит Оливио, но только капитану было известно в подробностях, почему вдруг старший сын Вальяверде захотел стать паладином. В общем, каким-то образом дон Вальяверде Оливио нашел, явился в столицу, начал требовать, чтоб Оливио из корпуса выгнали, потому как пошел он туда против отцовской воли. Дело дошло до короля. Капитан Каброни привел кадета Оливио к его величеству. Тот спросил только, сколько Оливио лет, а узнав, что тот совершеннолетний, велел не беспокоиться: по закону, дон Вальяверде уже не имел над ним никакой власти, и Оливио мог поступать как ему угодно. А графу Вальяверде его величество даже аудиенции не соизволил дать, просто приказал секретарю отписать графу, чтоб больше тот не смел беспокоить короля ни по каким вопросам, разве что вдруг захочет в государственной измене покаяться. Обозлившийся дон Вальяверде таки сумел встретиться с самим Оливио и устроил безобразнейший скандал с проклятиями, попыткой избить непокорного сына (помешал прибежавший на шум Джудо Манзони, наставник Оливио) и отречением от него с запретом носить фамилию Вальяверде. На что Оливио ответил, что он и сам этого не желает, и что фамилия его матери куда достойнее. Дона Вальяверде чуть удар не хватил, и Манзони его настойчиво, решительно и невежливо выставил (просто взял за шиворот и вынес на улицу, вообще-то). У Оливио после этого была тихая, но страшная истерика: он почти беззвучно и без слез рыдал, чуть не задыхаясь, и Манзони сначала отнес его в мыльню, где молча раздел, облил холодной водой, растер жестким полотенцем, а потом завернул в банный халат и отнес в кадетскую спальню, где Оливио был тогда один (потому что вступил в корпус в неурочное время, ведь кадетов обычно принимали раз в два, а то и в три года), уложил в кровать, накрыл одеялами и часа два просидел рядом, рассказывая забавные байки из паладинской жизни, пока Оливио окончательно не успокоился. Так и не спросил, что случилось и почему, и потом больше никогда никак не напоминал об этом, за что Оливио был ему безмерно благодарен.
А через месяц после этого Оливио прочел в «Фартальском Вестнике» официальное объявление о собственной смерти. Дон Вальяверде заявлял, что его сын Оливио отправился в море на ялике в одиночку удить рыбу, и погиб во внезапно налетевшем шторме, что тело не найдено и что для Оливио Вальяверде в фамильном склепе сооружен кенотаф. И это самого Оливио очень расстроило тогда. А сейчас, когда он об этом думал, то испытывал только облегчение: по крайней мере теперь его не связывают никакие обязательства перед доном Вальяверде. Чужой человек.
И Оливио вернулся к статейке о скандале. В общем-то, ничего особенного там не было, да и сам Оливио, еще когда жил в Кастель Вальяверде, имел смутные подозрения, которые, судя по статейке, оказались вполне обоснованными. Его мачеха, графиня Вальяверде, испытывала более чем родственные чувства к своему кузену, члену Королевской Академии Художеств. И то, что граф Вальяверде их застукал в очень пикантной ситуации, Оливио не удивило. Он пожал плечами, даже не испытывая никакого злорадства, закрыл листок и допил кофе. Посмотрел на часы над стойкой. Еще больше часа оставалось до времени, назначенного сапожником. Оливио выглянул в окно. Погода стояла хорошая, и он решил, что неплохо будет просто побродить по городу. Редко когда такая возможность выпадает, так отчего бы и не воспользоваться. Он поблагодарил хозяйку и покинул кофейню.
Бродя по улицам, он вдруг поймал себя на том, что все-таки думает об отце и вспоминает четырехлетней давности скандал с отречением. В голове крутилась отцовская фраза, брошенная им тогда в гневе и безрассудстве, и оттого, видимо, вполне искренняя: «Ну и носи тогда фамилию своей шлюхи-матери, ты только на нее и имеешь право!». Не значит ли это, что отец подозревал мать в измене? И считал его бастардом? Но тогда почему он так хотел вернуть Оливио и заставить его жить по своей указке? Все это было непонятно и неприятно. Оливио совсем не хотелось в этом копаться и выяснять подробности. И он подумал: ну может и бастард. Теперь-то какая разница? Он паладин, а среди паладинов таких полно, и никого это не волнует. Не искать же сейчас настоящего отца (если, конечно, он действительно бастард, мало ли что папаше в голову взбрело, ляпнуть-то можно что угодно). Папаша мог иметь такие подозрения хотя бы потому, что Оливио был сильно похож на мать, в нем не было ничего, напоминавшего бы дона Вальяверде. Насколько сам Оливио знал своего папашу, этого для него было вполне достаточно, чтоб навыдумывать и женину измену, и много чего другого. И даже может быть, что и мачеха не изменяла, а папаша просто очень хотел найти какое-то «доказательство» предполагаемой измены – и нашел.
Оливио поднял голову и огляделся. Задумавшись, он где-то свернул не туда и оказался в припортовом квартале, среди рядов старых пакгаузов. Здесь было пустынно, только позади него плелась парочка каких-то пьяниц. За складами слышался шум речного порта, и оттуда несло целым букетом запахов, в которых главенствовали деготь, рыба разной степени свежести, ну и, конечно, сточные воды. Место тут считалось нехорошим, так что Оливио решил, что надо бы отсюда уходить. Не то чтобы он боялся, просто ему здесь не нравилось. Да и без меча было как-то неуютно. Оливио прибавил ходу, чтобы побыстрее пройти эту улочку, и подумал о том, что вообще-то младшим паладинам устав не запрещает в город выходить при мече. Просто обычно никто его с собой не берет, идя пить кофе или там покупать белье – да и зачем. В приличных кварталах никому и в голову не придет напасть на паладина (себе дороже выйдет). Да и в неприличных тоже таких отчаянных немного водилось. Так что вооружен он сейчас был только коротким, в фут длиною, уставным баселардом. Конечно, баселард в умелых руках – страшное оружие, но, в отличие от паладинского меча, баселард младшего паладина – все-таки просто заточенная сталь. Само собой, против уличных бандитов отлично сгодится и простая заточенная сталь, без магических насечек и священных символов. Но почему-то эта мысль Оливио никак не ободрила. На всякий случай он, конечно, отжал защелку на ножнах и положил руку на рукоять баселарда.
Пьяницы позади почему-то тоже прибавили ходу. Может, и им стало неуютно?
А сточными водами завоняло еще сильнее. Оливио принюхался и вдруг понял, что дело не только в сточных водах. В густом потоке обычного запаха канализации затерялась струйка мертвотной вони, характерной для магии крови. Вот почему его так беспокоит, что он без меча!
Паладин снова оглянулся. Пьяницы подгребли еще ближе, и… вонища шла именно от них.
«Вот засада! Неужто на магов крови нарвался?» – с отчаяньем подумал младший паладин. В отпуске ему случилось иметь дело с ведьмами крови, угнездившимися в монастыре Кантабьехо. Но, во-первых, тогда он был не один, а с Робертино, во-вторых, при мече и подготовившимся, и в-третьих, ему тогда все равно крепко досталось. А тут… Оливио стало страшно, и он постарался этот страх запинать поглубже. В конце концов, может, это все случайно, и эти маги тут по своим делам, и если он побыстрее отсюда уйдет, то ничего и не будет.
Но как только он это подумал, как почувствовал, что ему словно между лопаток шилом ткнули. Именно так он чуял направленную на него боевую магию, ощущение было отлично знакомо по практическим занятиям. Так что Оливио отработанным движением выхватил правой рукой баселард, подняв его в верхнюю левую четверть, прикрывая клинком лицо, развернулся, чуть пригнувшись, и выставил левую ладонь навстречу атакующему заклинанию, призывая «щит веры». На занятиях Оливио отлично разбивал боевые заклятия, даже если их кастовали в полную силу. Мэтр Джироламо, старый боевой маг, гонял молодых паладинов просто беспощадно, и ему явно доставляло удовольствие обрывать смертельные заклятия в самый последний момент, чтобы паладины, не сумевшие их сбить сами, сполна ощутили страх смерти. Однако ему ни разу не пришлось проделывать это с Оливио, отчего тот ходил в числе любимых учеников сурового мэтра вместе с Робертино, Жоаном и Бласко.
Сверкнула сталь баселарда, засиял золотой акант на плече, и заклятие рассыпалось яркой вспышкой, на миг закрывшей от паладина напавших на него «пьяниц», а в следующее мгновение в левую ладонь словно впилась здоровенная оса. От боли Оливио вскрикнул, покачнулся. Брызнула кровь, он посмотрел на руку и с негодованием увидел короткий тонкий болт от «ублюдка» – маленького одноручного арбалета, излюбленного оружия городских бандитов, убийц и прочей подлой швали. «Ублюдочный» болт пробил ладонь насквозь, но, видимо, крупных сосудов чудом не задел, так что крови было не так и много, как паладину показалось сначала.
Обозлившись, Оливио прыгнул вперед, к «пьяницам». И выругался, почувствовав, как рвутся в паху тесные штаны. Это обозлило его еще сильнее.
Один из пьяниц отбежал в сторону, похоже, пытаясь скрыться в большом пакгаузе заброшенного вида. Второй, с «ублюдком», тоже оказался магом и сейчас, опустив правую руку с арбалетом, левой крутил какой-то каст. Оливио не стал разбираться, какой, а просто махнул баселардом перед собой, разрубая поток маны, идущий от магика, и раненой рукой хватанул ману, выдергивая ее.
Маны оказалось много, напавший был силен. Оливио не мог удержать столько маны, и тут же сбросил силовым ударом ему под ноги, магика сбило с ног и отбросило на добрых пятнадцать футов назад.